Вы находитесь: » » ПОМАРАНЧЕВАЯ ТРАГЕДИЯ. роман. продолжение 5
31-08-2010, 11:16, просмотров: 3092, Раздел: Литературная страница    
Обнаружив как-то, что один из директоров крупного магазина Харькова Ицык Мойшевич собрался на свою историческую родину, преступники занялись его отработкой. Для начала за ним устроили слежку, вследствие чего выяснили практически все детали жизни. В результате этого было установлено, что у директора магазина Ицыка кроме жены Сары Моисеевны было еще несколько любовниц из числа молоденьких продавщиц. Отсюда и план совершенного преступления.
Дождавшись однажды утром, когда Ицык Мойшевич взял молодую продавщицу и отправился с ней «на хату», а его заместитель на базу, преступники звонят ему домой:
— Сара Моисеевна?
— Да.
— Это Вася, рабочий магазина. У нас здесь большие неприятности. Только что были работники ОБХСС, надели Ицыку Мойшевичу наручники и увезли. Но он мне успел шепнуть, чтобы я позвонил вам и сказал, чтобы вы быстро собрали все деньги, ценности и вынесли из квартиры. К вам сейчас приедут с обыском.
В это время второй преступник уже на лестничной площадке квартиры. Прикидывает по времени, что разговор с хозяйкой состоялся, после чего перекусывает кусачками телефонный провод, который идет от распределительной коробки в квартиру. Делается это для того, чтобы не дать возможности жене Ицыка позвонить в магазин и переспросить, насколько это правда.
Оказавшись в такой интересной ситуации, Сара Моисеевна быстро укладывает в сумки ценности, собирает все деньги и выходит из квартиры. На- встречу ей преступники в форме сотрудников милиции да при том с двумя, так сказать, «понятыми».
— Вы такая-то?
— Да.
— Мы к вам с обыском, пройдемте. А что в сумках? Ценности и масса золота. Давайте оформим протокол.
За пять минут «оформляют протокол» и говорят:
— Мы сейчас вас задерживать не будем, придете завтра в райотдел.
Берут сумки и уходят.
В конце дня появляется ликующий от полученного удовольствия с продавщицей Ицык Мойшевич. Его встречает перепуганная и дрожащая от страха Сара Моисеевна:
— Какое счастье, тебя уже отпустили.
А далее, как говорится, немая сцена.
Понятное дело, такая характеристика совершенного преступления может вызвать улыбку, с вытекающей из этого оценкой потерпевшего: «Так ему и надо, ворюге».
Как следствие из этого, невольное восхищение «ворами в законе», которые в такой ситуации выглядят чуть ли не защитниками народных интересов. Но такая идеализация преступников тут же исчезает, если уточнить одну существенную деталь – ворованные дельцом деньги советских граждан, «воры в законе» не возвратили в бюджет государства. А просто-напросто, возвратившись с удачного дела, пропили или прокололи в своем притоне. Ведь это только в одной известной советской кинокомедии образцовый угонщик автомобилей Юрий Деточкин угонял у дельцов автомобили с тем, чтобы полученные в результате их продажи деньги, отдавать в детские дома. В реальной жизни все было по-другому. Дельцы теневой экономики обворовывали советских граждан по отработанным схемам, причиняя, таким образом, огромный ущерб государственной экономике, с вытекающими из этого кризисами и дефицитами. А «воры в законе» отбирали у дельцов ворованные накопления с целью удовлетворения собственных желаний, которые были далекими от праведности. Что-то шло «на общак» для помощи преступникам содержащимся в местах лишения свободы. А основная часть таких средств просто пропивалась.
Вот такой своеобразный контингент, к которому можно было отнести моих новых сокамерников, что меня, естественно, сильно напрягало. И напрягало, надо сказать, вполне обоснованно.
Попав в нашу камеру, новички тут же заговорили о «понятиях». А узнав о том, что благодаря мне камера живет по христианским принципам, стали смотреть на меня с нескрываемым любопытством. Все дело в том, что после моего перевода в эту камеру тубдиспансера, которая естественно была не «подбитой», я столкнулся с проблемой использования своих продуктовых передач. В камере кроме меня такие передачи больше никто не получал, из-за чего возник вопрос — что делать? Есть все самому, не обращая внимания на голодных сокамерников, или все же делиться с ними.
Какой-либо угрозы со стороны сокамерников быть не могло. Все они значительную часть жизни провели в местах лишения свободы, подолгу болели туберкулезом, из-за чего были крайне истощены. Я же до такого состояния не дошел, а для того, чтобы избежать его просто следил за собой, о чем шла речь раннее. Все это позволяло держать себя в форме, из-за чего о какой-то агрессии со стороны сокамерников я даже не думал.
В то же время, я просто не мог есть сало, которое мне передавали родственники, ощущая на себе взгляды голодных людей. А плюс к этому так поступать я не мог, исходя из своих христианских убеждений. Как уже говорилось, к Богу я пришел еще в 1992 году, после чего не только читал Библию и молился, но и старался соблюдать заповеди Христовы. Все это вцелом и стало причиной того, что как-то получив передачу, я сказал сокамерникам, что будем употреблять ее все вместе, но при этом экономить и пытаться растянуть как можно дольше. Ну а после этого пришлось объяснять свое жизненное кредо. А затем растолковывать смысл христианской веры и тут же читать вместе Библию, которую передала мне матушка в одной из передач.
О всем этом и рассказали мои сокамерники вновь прибывшим, в результате чего со временем у меня с ними сложились достаточно неплохие отношения. И это несмотря на то, что я не скрывал род своих занятий, а сразу после нашего знакомства рассказал и о своей книге и причинах моего ареста. Сначала по этому поводу возникла проблема, связанная с тем, что моя книга была направлена на борьбу с преступностью. Но здесь сыграло немаловажную роль то, что в результате этого я вступил в войну с правоохранительными органами. А значит, несмотря ни на что, у нас был общий противник. Отсюда возник вопрос — кто я? «Красный», что означало, работающий на «мусоров»? Или «черный», то есть сторонник преступной идеологии?
Все это закончилось тем, что разбор того, к какой масти меня относить с учетом моей публицистической деятельности, закончился выводом — я не черный и не красный, а белый. В свою очередь воровские «понятия» допускали равное отношения к любым жизненным позициям, кроме тех которые направлены на борьбу с преступностью. Моя же открытая критика преступности хоть и попадала под категорию врага, но больше носила идейный характер. С учетом же того, что каждый «порядочный пацан» признавал веру в Бога, «по понятиям» моя критика преступности с точки зрения христианства не вызывала вражды. Это с учетом того, что одна из заповедей Божьих открыто декларировала — не укради. На этом и сговорились, в результате чего вероятность конфликтов между нами уменьшилась. При этом особого внимания заслуживала еще одна деталь.
В Украине существует устоявшееся мнение о том, что человек, отсидевший два-три срока за совершение преступлений, становится конченным и исправлению не подлежит. Насколько это не правильно, я убедился в результате общения с этими людьми. Все они были закоренелыми преступниками. Но в то же время у каждого из них можно было обнаружить что-то человеческое. Это как раз и объясняло их склонность к поддержанию справедливости через соблюдение «понятий» и тут же ростки христианской веры в их душах.
В то же время, анализ жизненных перипетий этих людей позволял сделать вывод о том, что их судьбы развивались по одному и тому же сценарию. Бесшабашная молодость и психологическая склонность к насилию, возникшая еще в детстве. Затем совершение преступления и первый срок. Далее зона, в которой эта склонность к насилию не ликвидировалась, а наоборот усугублялась. Все это было следствием того, что в советских зонах, а затем в учреждениях исполнения наказания Украины полностью не работали службы социальной и психологической адаптации. И все это притом, что в каждой украинской зоне существовали воспитатели в лице начальников отрядов, целый отдел по социальной работе и даже психологи. Беда вот только, что этот огромный штат направлял свою деятельность не на перевоспитание осужденных преступников, а на создание из них бесплатной рабочей силы на уровне безропотного животного. По этой причине те же начальники отрядов проводили воспитательные беседы с осужденными только в отчетах, а в действительности занимались всего лишь вымогательствами из них денег. И конечно же строго наказывали в случае намека на ропот по поводу такого бесправного существования.
Об этом я часто думал, находясь в восемнадцатой зоне, замечая, как осужденные меняются всего лишь после откровенной беседы с ними. Не все, естественно, но очень многие, что позволяло сделать выводы о том, что у нас с преступностью не все так просто, как кажется на первый взгляд. Как уже говорилось, исторически всех преступников, притом не только Украины, можно разделить на две категории. Одна из них представляет собой нечто ужасное или сатанинское, что осмыслению вообще не поддается. А вот другая состоит из людей просто заблудших или сломавшихся под давлением каких-то жизненных проблем.
Все это можно обнаружить на любом историческом этапе развития преступности вплоть до наших дней. По этой причине часть преступников, даже неоднократно судимых, я бы например не рискнул назвать кончеными. Понятно, что годы лагерной жизни оказывают самое отрицательное влияние на их психологию, но несмотря ни на что, свое человеческое начало они сохраняют, в чем я убедился, общаясь со своими сокамерниками. Те же Паша Пилипенко или Валера Колесниченко. Да, их можно было назвать закоренелыми преступниками. Но тем не менее они все время пытались рассуждать о жизни, искали хоть малейшее оправдание, срвершенным преступлениям. И все это ради того, чтобы не терять свою связь с нормальным человечеством. По этой причине, мне все чаще удавалось приблизить их к мысли о том, что рано или поздно нужно завязывать с преступным прошлым. Временами они с этим соглашались. Очень часто, отвергали, что иногда чуть ли не заканчивалось конфликтами. Но главное, они думали и поддавались убеждению, что однажды спасло меня от серьезных неприятностей.
В начале октября 2004 года к нам в камеру передали «маляву» от «смотрящего за тубонаром». В ней Москва требовал «засадить кипишь» по поводу «беспредела», которым занимался в прес-хате подследственный по кличке Немец. Эта прес-хата была расположена как раз под нашей камерой, вследствие чего, Москва требовал «вылезти на решку» и начать орать на всю тюрьму «Немец – сука!».
У меня тут же возникла мысль о провокации, учитывая, что до этого в Харьковском СИЗО на такие шаги никто не решался. Ведь за этим скрывалась целая акция, которую можно было назвать попыткой организации в СИЗО массовых беспорядков. Все дело в том, что в «малаве» Москва гарантировал нам поддержку со стороны других камер. А это уже было серьезно и грозило тем, что тот же тюремный тубизолятор мог «встать на уши», о чем в записке Москва говорил открыто. По этой причине я легко представил, как на судебном заседании по слушанию моего дела прозвучит обвинение меня в организации массовых беспорядков в СИЗО. Или то, что ликвидацией этих беспорядков, зачинщиком которых я являлся, объяснят мое убийство. Поэтому нужно было искать выход.
Осложняло же эту ситуацию то, что мои сокамерники конечно же собирались выполнить это требование «смотрящего». И даже на попытку хотя бы возразить по этому поводу смотрели враждебно. Вот здесь то я и воспользовался тем, что где-то в глубине души они были все же нормальными людьми, с вытекающей из этого способностью прислушиваться к здравому смыслу. Собрав в кулак все свои возможности убеждения, я начал разъяснять им, что такой шаг ничего не даст. Более того, что из-за этого могут пострадать больные туберкулезом люди. Ведь весь этот «кипиш» однозначно закончился бы избиением подследственных, но не более того, чему в истории Украины кримминальной было масса примеров.
«И кому от этого станет легче, если в результате такой глупости кому-то сломают хребет, а кому-то отобьют почки?», — доказывал я, чуть ли не крича на всю камеру. Ведь прес-хаты после этого не уберут. А для того, что бы их убрали, нужно не орать в окно, что Немец сука, а менять всю систему власти в государстве.
Как?
А вот так. Я для этого книгу написал, в расчете на то, что прочитавшие ее люди начнут думать и на выборах президента проголосуют за Ющенко. Написал, а теперь вот сижу в тюрьме, при этом, никого не подставив под «мусорской прес». Страдаю сам, так как из-за моей книги крестьян или рабочих палками не били.
Как поступить вам?
А точно так же. Переступить через угрозы администрации, и в отличие от остальных, проголосовать за Ющенко, а не за Януковича, которого можно назвать винтиком этой системы. Вот это будет поступок, после которого никто из «бродяг» не пострадает.
Почему Янукович винтик?
Хотя бы по той причине, что будучи премьром, не заботится о вашем нормальном питании и лечении, а только рассказывает об этом по телевизору. И хотя бы из-за того, что администрация заставляет голосовать за него палкой, понимая, что такой президент будет поощрять творимый в тюрьме беспредел и дальше.
Ну а затем следовали разговоры о том, что пропащая жизнь моих сокамерников, является результатом того, что власть всегда заботилась только о том, чтобы набить деньгами собственные карманы за счет грабежа остальных граждан. И тут же разъяснениями того, что ни какие «воры в законе» эту проблему не устранят всего лишь по той причине, что точно также кого-то грабят или обворовывают. То есть, делают то же самое, но только под своим «черным» флагом.
При этом на возражения типа того, что «порядочная братва» грабит только «барыг», а не работяг, приходилось объяснять основы экономики. То есть доказывать, что «барыга» — это бизнесмен, который платит налоги. А за счет этих налогов ваши родители, которых «по понятиям» вы обязаны уважать, получают пенсии. И только за счет этого они и выживают, пока вы по тюрьмам да лагерям налаживаете свой «черный движ».
Далее шли разговоры о том, что все это можно поменять, но только в том случае, если помочь прийти к власти нормальным людям. На Западе же живут люди и не жалуются. В Штатах, например, успешно работают социальные службы реабилитации, которые помогают освободившимся преступникам найти работу и наладить жизнь.
В общем, дискуссию пришлось вести на грани фола с максимальным риском, открыто говоря о своих убеждениях, так как другого выхода в той ситуации просто не было. Все это закончилось тем, что мне удалось убедить сокамерников отказаться от глупости что-то кричать в камерное окно и перейти к более цивилизованным методам борьбы с беспределом. То есть, проголосовать на выборах президента за Виктора Ющенко, что в условиях содержания в Харьковской тюрьме можно было назвать поступком. Все дело в том, что по мере приближения выборов сотрудники администрации все чаще занимались агитацией среди подследственных. Но агитацией довольно таки своеобразной. В таких случаях они можно сказать врывались в камеру и вполне открыто заявляли — если не дай бог кто-то проголосует против Виктора Януковича, перебьют всю камеру, а затем в карцер. Таким образом администрация СИЗО подтверждала мои выводы о Януковиче, что тут же привлекало внимание всей камеры. Как правило после такой интересной агитации даже самые ярые сторонники криминальных «понятий», запрещающих преступникам вникать в политику, тут же проявляли недовольство и плюнув на эти «понятия», собирались принять участие в выборах.
Все же эти политические дискуссии закончились самым неожиданным образом в день голосования первого тура. В этот день вся наша камера поднялась очень рано, морально настраиваясь на такой своеобразный бунт. В сложившейся ситуации надеяться на то, что голосование будет проводиться согласно закона тайно, даже не приходилось. Отсюда было понятно, что наблюдатели со стороны администрации тут же узнают кто из подследственных за кого проголосовал с вытекающими из этого последствиями. Последствиями достаточно печальными: от избиений до наказание карцерам, что нам в ходе агитации обещали вполне официально. По этой причине, готовясь к голосованию, все мы нервничали, что объяснялось долей страха перед грозящими неприятностями. И тут же пытались поддержать друг друга морально, пошучивая над реакцией администрации по поводу нашего выбора.
Но как выяснилось спустя какое-то время, все наши опасения и подготовка были напрасными. А главной причиной этого была процедура голосования, которую никто из нас даже не ожидал. Все дело в том, что, как видно понимая возможность неповиновения со стороны подследственных, администрация СИЗО решила предпринять упредительные меры. Нет, нас не заставляли голосовать под дулом автомата или какого-то откровенного насилия. Все оказалось намного проще и намного эффективнее, чем запугивание. В ходе голосования нас вывели из камеры, а затем по очереди стали подводить к столу, на котором лежали пачки избирательных бюлетней. Здесь мы расписывались за их получение, после чего…
После чего снова возвращались в камеру, даже не видя самих бюлетней. Таким образом выяснилось, что нас просто «кинули». А точнее лишили права голоса, учитывая, что отметки в бюлетнях за подследственных ставили сотрудники администрации, чем для нас и закончилось это голосование. Для нас — всех подследственных, содержащихся в тубизоляторе Харьковского СИЗО, учитывая, что точно так же голосовали и другие камеры. Налицо было самое наглое нарушение закона. А точнее преступление, совершенное людьми, обязанными бороться с преступностью.
— Как говорится, комментарии излишни, — отреагировал я на возмущение по этому поводу своих сокамерников, после того как мы оказались в своей камере.
И все это можно было назвать жизненной реалией не подследственных, находившихся в Харьковском СИЗО, а всех граждан Украины. Всех граждан государства, расположенного не где-то там в Африке, а в самом центре Европы. Государства, оказавшегося под властью мафии, для которой совершение любого преступления расценивается жизненной нормой.
«Интересно, как бы прокомментировали такие выводы сами сотрудники администрации, оказавшиеся сейчас в роли точно таких же преступников, которых они охраняют, — с грустью размышлял я, наблюдая за реакцией на произошедшее своих сокамерников. — Да никак, учитывая, что они для своих хозяев в данном случае представляют собой точно такое же быдло, как и эти преступники. Это же надо, офицеры внутренней службы безропотно выполняют команду голосовать за человека с двумя судимостями и даже не думают о том, насколько это низко. Насколько это унижает их честь и офицерское звание. Ведь чем они отличаются в такой ситуации от нас? Да вообще ничем. Им точно также сказали за кого надо голосовать, не давая при этом права на выбор. Так о какой офицерской чести можно тогда говорить? Хотя какая там честь, если молодые опера или режимники без всяких угрызений совести берут от своих подопечных «рулей» не только сигареты, но и бутерброды с салом, передаваемые подследственным их родственниками со свободы. Нет, в данном случае нужно говорить о совершенном только что преступлении и тут же предложить занять свободную нару любому сотруднику администрации рядом с нами. Но кто это теперь предложит? Ведь точно такое же голосование наверняка сейчас происходит и на свободе».
Придя к такому неутешительному выводу, я улегся на нару и закрыл глаза, вспомнив о предстоящем в ближайшее время слушании моего дела в суде, о чем мне сообщил прибывший незадолго до выборов адвокат. Настроение было самое ужасное, что пояснялось более чем просто — если до голосования, даже понимая всю сложность ситуации с выборами, я все же надеялся на победу Ющенко, с вытекающими из этого для себя перспективами, то после такого казуса, продемонстрировавшего мощь мафиозной системы, надеяться мне было больше не на что. Было понятно, что голосование первого тура президента не определит, из-за чего нужно ожидать тур второй, который и расставит все точки над «i». Но в тоже время было понятно и другое — второй тур голосования будет проводиться под куда более мощным прессом властей, что заранее гарантирует победу Януковича.
В таких вот размышлениях я дождался второго тура голосования и тут же получил подтверждение своим выводам. Незадолго до голосования по всей тюрьме были проведены устрашающие меры, в результате которых значительной части подследственных досталось по полной программе. После этих мер тюремный карцер был просто забит особо умными, а в камерах царил ужас, ликвидирующий даже попытки ропота.
А затем был день голосования, которое на «тубанаре» было проведено по точно такому же сценарию, как и в первый раз. Нас снова вывели из камеры, снова заставили расписаться за получение бюлетней, а затем возвратили назад, с вытекающей из этого возможностью сотрудников администрации отдать наши голоса за избранного ими кандидата. То есть Виктора Януковича, в чем никто не сомневался. Как и не сомневался на этот раз в его великой победе на этих выборах, подтверждение чему мы получили уже к вечеру этого праздника демократии.
Первыми о победе Януковича нам рассказали «шныри», убирающие коридор тубизолятора. Рассказали с восторгом, учитывая, что все они представляли собой безликих холопов, просто боготворивших своих хозяев за то, что те оставили их в СИЗО вместо отправки на зону, где «пропетлять» было намного сложнее.
— Януковича уже даже Путин поздравил с победой, — самодовольно выдал «шнырь», разносивший тюремный ужин.
«На чем моя публицистическая деятельность и закончилась, — продолжил я мысленно эту новость, настраиваясь на предстоящее через день судебное заседание по моему делу. — При том не только деятельность, а скорее всего и жизнь, учитывая что эта братва после такой победы со своими противниками цацкаться не будет. Кучма хоть на мнение Запада оглядывался, что в какой-то степени сдерживало украинский правовой беспредел. А Януковичу вообще будет по барабану это мнение, если первым его поздравителем был президент России, с вытекающим из этого пониманием вектора международной политики Украины. Поэтому надо готовиться к самому ужасному».
И тем не менее в своих выводах я ошибся. При том не только я, но и масса скептиков из числа прапорщиков-контролеров втайне поддерживающих на выборах Виктора Ющенко.
Все началось с того, что в тот день, который был днем слушания моего дела в суде, сразу после подъема «кормушка» нашей камеры открылась, после чего я узнал от контролера сногсшибательную новость.
— Твоего суда наверное сегодня не будет, — восторженно сообщил контролер. — В Киеве после подведения итогов голосования начался бардак. То есть массовые акции протеста, организованные оппозицией, сделавшей официальное заявление о фальсификации итогов выборов.
Я чуть ли не запрыгал от радости, после чего сообщил эту новость сокамерникам.
— Точно Саня, тебя на суд сегодня не повезут. Ты представляешь, что там на свободе творится? — подытожил наше обсуждение один из сокамерников, после чего задумчиво продолжил. — Хотя нам радоваться пока рано. Мусора сейчас такой «пресс» устроят, что мало не покажется.
А в это время на свободе происходило действительно нечто невероятное.
Все началось с того, что продолжив президентскую кампанию, несмотря на проблемы со здоровьем, после первого тура выборов 31 октября Ющенко получает наибольшее количество голосов среди 24 кандидатов в президенты и выходит во второй тур, где его соперником становится ставленник Кучмы - действующий премьер-министр Виктор Янукович.
Ноябрь 2004 года. Центризбирком после длительного подсчета голосов оглашает результаты второго тура выборов. Согласно им, победил Виктор Янукович. Ющенко и его сторонники обвиняют оппонентов в фальсификации результатов выборов и обращаются в Верховный Суд. Начинается Помаранчевая революция.
21 ноября 2004 года. Вечером на Майдане Незалежности в столице начался параллельный подсчет голосов. На следующий день был заявлен митинг, и в Киеве уже протестовало до полумиллиона человек. В последующие недели волна массовых протестов и мирных демонстраций охватывает всю Украину. Палатки появляются даже на площадях тех городов, которые изначально считаются «вотчиной Януковича».
28 ноября 2004 года в Северодонецке Луганской области состоялся так называемый, «Всеукраинский съезд народных депутатов и депутатов всех уровней», на который съехались около 4 тыс. делегатов из 17 регионов Украины. На съезд прибыли делегаты из Николаевской, Кировоградской, Херсонской, Луганской, Запорожской, Сумской, Днепропетровской, Харьковской, Донецкой областей и Автономной Республики Крым. Форум проходит в Ледовом дворце Северодонецка. В это время перед зданием проводился многотысячный митинг в поддержку Виктора Януковича. Премьер-министр Украины Виктор Янукович и мэр Москвы Юрий Лужков прибыли в Северодонецк для участия в съезде представителей органов местного самоуправления и исполнительной власти юго-востока Украины. В своем выступлении Лужков уже назвал съезд «историческим» и напомнил о том, что Владимир Путин первым поздравил Януковича с победой на выборах. Собравшиеся заявили о готовности в случае победы на президентских выборах Виктора Ющенко о своем намерении восточных областей отделиться от Украины в самостоятельное государство «Південно-Східна Українська автономна республіка» со столицей в Харькове.
Декабрь 2004 года. Верховный Суд оглашает вердикт, в котором признает результаты второго тура выборов президента Украины сфальсифицированными и назначает дату переголосования второго тура на 26 декабря. Верховная Рада меняет состав ЦИКа.
26 декабря 2004 года. На переголосовании выборов Президента Ющенко получил 51,99% голосов, его соперник – 44,19%. Разница голосов составила 7,8%.
Так в 2004 году Ющенко становится Человеком года по версиям сразу нескольких влиятельных СМИ, что комментировалось следующим образом:
«Впервые за многие годы Украина получила оппозиционного политика, вокруг которого сплотились миллионы избирателей. Ему удалось убедить соотечественников в том, что с приходом к власти оппозиции можно ожидать радикальных перемен в отношении государства к своим гражданам. Таким образом, Ющенко получил карт-бланш для начала новой политической эпохи».
Для меня же день начала Помаранчевой революции отпечатался в памяти тем, что он совпал с началом слушания моего дела в суде, чему как оказалась начавшаяся в Киеве революция не помешала. Точнее не помешала моей доставке в Орджоникидзевский районный суд Харькова, что так и ничем не закончилось. Все дело в том, что на первое заседание суда по моему делу вообще никто не явился: ни потерпевшие, ни свидетели. Не было даже представителя обвинения в лице прокурора, что меня вообще развеселило, учитывая оценку всего этого в увязке с начавшейся Помаранчевой революцией. На суде присутствовали всего лишь мой адвокат с женой. И председательствующая на заседании судья Елена Анатольевна Саркисян, которая обнаружив такую хохму, тут же закрыла заседание и перенесла слушание дела на 10 января уже 2005 года.
— Почему такой большой перерыв? — настороженно поинтересовался я у своего адвоката.
— График конвоя, — пояснил ситуацию Геннадий Владимирович. — Можешь не удивляться, но в Украине в суд можно попасть только согласно графика конвоя доставки подсудимых из СИЗО, на что ни один судья повлиять не в состоянии.
«Нормально», — оценил я про себя очередной обнаруженный казус в правовой жизни своего государства, но тем не менее огорчаться не стал.
Просто был уверен в том, что после произошедшей в Украине Помаранчевой революции все эти казусы, на которых держался мафиозный режим, будут ликвидированы, и наконец-то мы заживем в правовом демократическом государстве. По этой причине возвратился в камеру я с приподнятым настроением и тут же начал подшучивать не только над мафиозной системой, не выдержавшей упорства людей, которых до этого расценивала быдлом, но и над своей интересной жизнью. А точнее над одним из ее признаков, действительно заслуживающим определенного внимания. Все дело в том, что каждый мой арест, являвшийся следствием каких-то неприятных отношений с властями, обязательно заканчивался катастрофой, но не для меня, а для властей. При этом именно в день начала суда надо мной. Все дело в том, что первое заседание по моему делу в 1991 году почему-то совпало с началом путча, закончившимся развалом СССР. Попытались осудить второй раз — началась Помаранчевая революция, с вытекающими из этого печальными перспективами для мафиозной власти, стоявшей за этим судилищем.
— Поэтому, если меня попытаются судить еще в третий раз, начнется конец света, — шутил я по этому поводу с сокамерниками, с чем они тут же согласились.
Ну а далее пошли томительные дни ожидания суда, которые тянулись на фоне самых различных новостей со свободы, все больше укреплявших во мне оптимизм по поводу уверенности в ближайшем освобождении. Таким образом я дождался 10 января и отправился на судебное заседание.
В этот день на заседание прибыли не только его участники, но и представители телевидения, собиравшиеся прокомментировать мое дело в теленовостях. Такое развитие событий участников процесса сразу насторожило и практически все они потребовали от судьи запретить съемку. Ссылались на то, что будут себя неловко чувствовать, с вытекающими из этого помехами для объективного рассмотрения дела, что естественно поддержал прокурор. После некоторой дискуссии по этому поводу судья Саркисян все же запретила проводить съемку заседания, но разрешила присутствовать на нем журналистам с правом записи слушания дела на аудио. Вдохновленный такой поддержкой СМИ, начал я это заседание с передачи судье своих заявлений, в которых пояснял всю подоплеку моего дела, о чем следствие конечно же промолчало. Не просто передал, а передал после того, как все их зачитал вслух, чем привел в восторг журналистов, записывавших на диктофоны каждое мое слово, и тут же огорчил прокурора с потерпевшими.
— Все. Они наши, — прокомментировал я ход заседания во время сделанного перерыва, подошедшему адвокату, оценивая кислый вид его участников.
— Не спеши радоваться. Эти так просто не сдадутся, — прореагировал на этот вывод Геннадий Владимирович, поглядывая в сторону прокурора.
А вот насколько он оказался прав, показал дальнейший ход слушания дела. А точнее, динамика его продолжения.
Все началось с того, что закрыв второе заседание суда, судья Саркисян объявила перерыв и назначила следующее аж на 10 февраля. После разъяснений по этому поводу адвоката, на этот раз столь длительному перерыву я не удивился, хотя так и не понимал смысла происходящего. Все дело в том, что согласно УПК Украины, все судебные заседания должны проводиться без столь значительных перерывов, что было вполне логично. Иначе как судья может объективно разобраться в деле, если за месяц вообще можно забыть, о чем шла речь на предыдущем заседании. Закон в моем случае в очередной раз не срабатывал, вследствие чего я был крайне возмущен, когда в конце судебного заседания состоявшегося 10 февраля, услышал, что следующее намечено на 23 марта. А причиной этого был все тот же график конвоя, составляемый в Харьковском городском управлении внутренних дел независимо от решения судьи.
Но возмущаться по этому поводу особо не следовало, так как, то, что происходило далее, делало такие длительные перерывы в заседаниях просто шалостью, а не нарушением закона.
Все дело в том, что 23 марта суд по моему делу вообще не состоялся. Меня на него просто не вывезли из СИЗО, что объяснялось опять таки графиком конвоя. А точнее тем, что этот график почему-то не предусматривал моей доставки в суд, даже не смотря на запланированное судьей заседание. По этой причине меня вывели из камеры, продержали около часа в «боксике», после чего сообщили, что моя доставка в суд срывается и возвратили в камеру обратно.
В результате этого следующее заседание суда было назначено на 10 апреля. И снова меня на него не вывозят по точно такой же схеме. Затем намечалось слушание на 10 мая. Та же самая история, после чего становилось просто смешно. Потом было первое июня. Меня, как и прежде выводят из камеры. А через какое-то время заводят назад, заявляя, что я не поместился в автомобиль по доставке подсудимых. На этот раз смеяться уже не хотелось, учитывая, что все это время я вроде как болел туберкулезом, не имея при этом нормального лечения. И находился в одной камере с уголовниками, которые время от времени вели себя, мягко говоря, неадекватно.
Вот такая вот интересная история, позволяющая задуматься о том, что кто-то специально затягивает вынесение приговора по моему делу в надежде на то, что за это время со мной что-нибудь случится. И все это совсем не случайно, учитывая, что подобная практика затягивания слушания дел в судах в те годы в Харькове процветала, за чем скрывалась интереснейшая тайна — таким образом прикрывались недостатки в работе следственных органов и прокуратуры, допущенные в ходе следствия.
Начиналось здесь все с того, что в результате таких недостатков очень часто виновность обвиняемого в совершении преступления следствием не была доказана. Отсюда возникал вопрос — что с ним делать дальше? Ведь данное преступление вошло в статистическую отчетность по раскрываемости, обвинение подтверждено прокуратурой. А сам обвиняемый за время следствия провел в СИЗО определенное время, из-за чего его оправдание предполагало не только шайбу в ворота следственным органам и прокуратуре, но и выплату компенсации.
И вот здесь решением данной проблемы начинали заниматься суды, которые затягивали вынесение приговора не только на несколько месяцев, а иногда на несколько лет. В результате этого обвиняемый все это время находится в камере в условиях маразмов, о которых шла речь раннее. А в конечном итоге просто ломался, после чего был готов признать все что угодно, на что и рассчитана эта процедура.
Например, в моей камере находился подследственный Валерий Колесниченко, который обвинялся в совершении преступлений, связанных с квартирными кражами в составе организованной преступной группы. В Харьковском СИЗО он провел почти три года. И все это по той причине, что больше половины вменяемых ему эпизодов следствием доказано не было. А если точнее, эти эпизоды просто вставили в его дело с целью улучшения статистики раскрываемости. Здесь же сразу отмечу, что Колесниченко представлял собой преступника профессионала, из-за чего, имея богатый криминальный опыт, на суде эти эпизоды отбивал вообще без всяких проблем. Это позволяло ему поменять часть статьи предъявленного обвинения и получить три года лишения свободы, вместо возможных десяти. В то же время, такое завершение его дела не могло устраивать следствие, которым занимался УБОП в Харьковской области. Это с учетом того, что его дело уже вошло в статистику по всем указанным в нем эпизодам. И тут же прокуратуру, которая проигнорировала жалобы Колесниченко по поводу допущенных нарушений в ходе следствия. Именно это и стало главной причиной того, что Колесниченко, на жаргоне уголовников, «катался на суды» более двух лет, не зная при этом, когда и чем все это закончится. Таким образом его просто «ломали», ожидая признания всех выдвинутых обвинений.
Теперь посмотрим, что представляла собой подобная следственно-судебная практика для законопослушных граждан Украины. Преступная группа того же Колесниченко, состоящая из трех обвиняемых. Еще одна преступная группа, в состав которой входило пять обвиняемых, одним из которых являлся еще один мой сокамерник Павел Пилипенко. Эта группа «каталась на суды» более года. Все же эти «катания» проходили по одному и тому же сценарию. Подсудимых привозили в суд, заводили в зал судебного заседания и спрашивали, насколько они готовы признаваться. Те отвечали, что не готовы, после чего в судебном заседании объявлялся перерыв. Бывало еще проще. Как рассказывали Колесниченко и Пилипенко, иногда их привозили в суд, а в зал судебного заседания не заводили вовсе. По этой причине, проведя целый день в суде, они возвращались в СИЗО даже не встретившись с судьей. А далее самое интересное — в это же самое время на суд не могли попасть лица, обвиняемые в совершении каких-то незначительных преступлений. Например в нашей камере сидел молодой парень, который ожидал суда почти год из-за недостатка мест в конвойном транспорте и загруженности судей. Обвинялся же этот парень в краже консервации из подвала соседа, в результате чего причинил убыток этому соседу на сумму 300 гривен. При этом на его содержание государство истратило по самым скромным подсчетам 3600 гривен. И можно только представить выражение лица его потерпевшего после разъяснения, что написанное им по поводу кражи заявление обошлось для него дополнительными потерями в такую сумму. Ведь содержание обворовавшего его преступника финансировалось из бюджета.
Что касается моего дела, то здесь был особый случай. По этой причине виновником срыва моих судебных заседаний была не судья Саркисян, а система, с которой я когда-то начал бороться. А это было намного серьезнее, чем попытки «отмазать» следствие. Здесь речь шла не только о незаконности ареста, но прежде всего о выявленных мной преступлениях, что все больше начинало обнаруживаться в ходе слушания дела в суде. А в таких случаях система беспощадна и до максимума цинична, что я обнаружил еще в апреле после очередного срыва судебного заседания. Возвратившись тогда в камеру, я тут же написал по поводу моего дела сразу несколько заявлений на имя генерального прокурора и президента Украины. Все эти заявления я передал для отправки в установленном порядке в спецчасть СИЗО.
И что в результате?
А в результате ни одно из них по назначению не поступило, о чем мой адвокат даже получил документальное подтверждение. Просто они потерялись в ходе доставки. И все это несмотря на то, что подобные заявления из СИЗО в генеральную прокуратуру доставляются спецпочтой.
Вот такой вот реальный случай из жизни, полностью доказывающий то, что в Украине можно без всяких проблем «запаковать» человека в тюремную камеру, где он в конечном итоге просто исчезнет. И все это на вполне законных основаниях, о чем я могу предполагать из довольно таки интересного эпизода следствия по моему делу.
Вскоре после моего перевода в Харьковское СИЗО меня вывели на допрос к одному интересному субъекту — следователю Харьковской областной прокуратуры, имевшего допуск к расследованию дел, скрытых грифом секретности. В ходе этого допроса я понял, что кроме всего прочего меня пытаются обвинить еще и в разглашении оперативных материалов, с которыми я сталкивался в ходе своей так сказать борьбы с преступностью, о чем затем написал в книге.
— Так что, дружище, не все так просто, как тебе кажется, — подчеркнуто миролюбиво констатировал следователь. — Ты представляешь собой проблему для государства, что впринципе легко объясняется. В результате максимально напряженной работы, которой ты занимался на протяжении почти десяти лет, ты потерял возможность объективно оценивать действительность. Вполне типичная история, когда нормальный человек, постоянно сталкиваясь с насилием и агрессией, начинает видеть в окружающих только преступников или врагов. И, если на это не обратить своевременно внимание, в конечном итоге он превращается в идеалиста, решившего объявить войну вселенскому злу самостоятельно. То есть, начинает бороться с этим злом в одиночку. В таком случае этот человек выпадает из обоймы и представляет социальную опасность. Например, он может заняться откровенной преступной деятельностью, став организатором преступной группировки, что в его глазах выглядит борьбой с преступной системой. Или превращается в инструмент борьбы за власть, который используют какие-нибудь деструктивные силы, а то и спецслужбы других государств.
— И что ожидает такого человека? — решил уточнить я на всякий случай.
Следователь внимательно посмотрел мне в глаза, после чего более чем спокойно ответил:
— Ликвидация. Притом, на вполне законных основаниях. Наш закон разрешает в случае нестандартных ситуаций впадать в крайности, если интересующий систему объект, представляет угрозу национальной безопасности государства, а пресечь его деятельность общепринятыми нормами, невозможно. Это распространяется на особо ушлых криминальных авторитетов, террористов, тех же агентов зарубежных спецслужб. Или агентуру наших спецслужб, которая по каким-то причинам выходит из-под контроля руководства. В таких случаях собирается закрытое совещание, с присутствием представителей спецслужб, прокуратуры, суда и органов исполнительной власти. Далее возникшая проблема детально изучается, после чего и принимается решение о подобных ликвидациях. Как видишь, самый обычный суд, но только в закрытом режиме.
— И без права обвиняемого на свою защиту, — не удержался я от уточнения.
— А что же ты хотел? Ведь речь идет о национальной безопасности государства.
— И чем это отличается от тридцать седьмого года? Ведь так можно убрать любого человека. Например, неугодного политика, журналиста или банкира. Для этого нужно всего лишь сделать выводы о том, что его деятельность представляет угрозу национальной безопасности Украины. То есть, как и раньше, объявить врагом народа.
— Не перегибай, — тихо произнес следователь. — Лучше подумай о своей жизни, да о собственных детях. Вот ответь мне на один вопрос. Только честно. Ты использовал в своей книге материалы, которые получил в ходе своего участия в расследовании определенных уголовных дел?
— Конечно, — без всякого смущения ответил я.
— Вот видишь. А ведь это нарушение закона о неразглашении. Ты думаешь, подписки о неразглашении даются просто так? А ты подумал, что твоя информация может быть запросто использована для политического шантажа? Нет, не подумал. Теперь ты понимаешь, насколько это серьезно?
— Я с этим не согласен, — решил я отстоять свои права. — В книге я говорил о преступлениях, причинивших ущерб национальной или экономической безопасности государства. Притом, преступлениях, которые по каким-то причинам остались нераскрытыми, что точно также наносит вред безопасности государства. А в такой ситуации закон допускает разглашение самой засекреченной информации. Ведь засекреченную информацию можно использовать не только для политического шантажа, но и для узурпации власти отдельной группой лиц.
— Короче, давай оставим эту демагогию, — резко прервал меня следователь, на чем тогда этот допрос и закончился.
Но о чем я все чаще вспоминал после каждого очередного срыва моего суда, что в конечном итоге постепенно превращалось в какую-то затянувшуюся пытку. И непонятно, сколько бы еще продолжалась эта пытка, если бы не беспокойство родственников и адвоката.
Все началось с того, что первого июня после срыва судебного заседания жена и несколько моих знакомых пытаются пикетировать здание Харьковского областного суда. Затем Ирина вместе с адвокатом пишут официальное обращение к народному депутату Верховной Рады Украины Алексеюку и просят вмешательства в происходящее. Это обращение было направлено Алексеюком уполномоченному по правам человека при Верховной Раде Украины Нине Карпачевой. Карпачева на него тут же реагирует и присылает в Харьков на встречу со мной своих представителей. И только после этого на судебное заседание, назначенное на 1 июля, я наконец-то благополучно попадаю. Затем следует одно за другим еще два заседания, чему на этот раз график конвоя не мешал. И вот наступил долгожданный последний день суда, на котором мне должны были объявить приговор.
Прибыв на это заседание, я так волновался, что напрочь забыл подготовленную для последнего слова речь. По этой причине вместо логично выстроенного выступления, показывающего смысл моего дела со всех сторон, я что-то там промямлил невнятное, на чем это выступление и закончилось. Но все это возместил мой адвокат, выступление которого длилось более часа, в ходе которого Геннадий Владимирович самым профессиональным образом разнес в пух и прах все доводы обвинения, доказывающие мою вину. Хотя какие это были доводы, учитывая, что даже прокурор после их оглашения в своем выступлении попросил для меня условного наказания.
После этого судья Саркисян на некоторое время вышла в совещательную комнату для принятия решения. И вот, наконец я слышу приговор суда — с учетом выявленных судом грубейших нарушений, допущенных в ходе следствия, и недоказанности выдвинутых против меня обвинений, направить дело на дополнительное расследование в Харьковскую областную прокуратуру, а меня освободить в зале суда немедленно.
Другими словами судья свою головную боль с этим делом передала руководству областной прокуратуры, которая когда-то эту боль затеяла, и таким образом вышла из довольно таки затруднительного для нее положения.
После оглашения приговора с меня сняли наручники, а через час я стоял на улице, с трудом веря в то, что этот кошмар закончился. Если честно, какой-либо радости в тот момент я не испытывал. Вместо радости в душе была растерянность от понимания собственной ненужности. Вокруг сновали прохожие, озабоченные собственными проблемами и собственной жизнью, которым вообще было по барабану, кого там сегодня освободили после нескольких лет издевательств. Крестьяне из Васильевки в этот момент скорее всего занимались своими делами, рабочие кожзавода — точно так же. Как занималась своими делами и своими проблемами огромная масса других людей, вообще не знающих о том, что можно чувствовать, выйдя из зала суда на свободу, пережив почти четыреста дней кошмара, в камерах Харьковского СИЗО. Целых четыреста дней, каждый из которых я жил не зная, чем этот день закончится к вечеру. И чем закончится следующая за каждым из этих дней ночь. И так четыреста дней и ночей, думая при этом, чем все это может закончиться не только для меня, но и для моих детей, жены, семидесятилетней матери. Для самых дорогих мне людей, которые последние три года жили в постоянном ожидании чего угодно, начиная с допросов в прокуратуре о моем незаконном вмешательстве в деятельность народного депутата Степана Гавриша, и заканчивая жестокими провокациями с возможными из этого самыми трагическими последствиями.
Как выяснилось в день оглашения приговора по моему делу, все это никого не интересовало. Именно никого, учитывая, что на том судебном заседании присутствовали всего лишь жена и адвокат. Не было потерпевших, которым как оказалось было вообще все равно, чем закончится этот суд, якобы защищавший их права и имущество, с вытекающими из этого выводами о том, насколько они были потерпевшими. Не было людей, которых мое дело касалось самым непосредственным образом, если вспомнить, что началась вся эта история с моих попыток отстоять их же права. Не было вообще никого, включая сюда сотрудников СМИ, интерес которых к моему делу закончился почему-то сразу после первого заседания суда. И все это несмотря на то, что это дело начиналось с возбуждения уголовного дела по факту издательство моей книги об украинской мафии, с вытекающими из этого выводами о том, что каждый из украинских журналистов, мог точно так же стать обвиняемым, коснись он в своей работе интересов мафии. Как выяснилось, все это никого не интересовало, что жена, обнаружившая мое настроение, попыталась прокомментировать шуткой:
— В нашей стране только бандитов встречают из зала суда с букетами роз, после чего везут на шикарных лимузинах в сауны или кабаки.
От этой шутки мне стало еще тоскливее. И дело здесь было не в цветах или выражении благодарности с намеком на почитание. Нет, такое настроение начиналось с обнаруженного равнодушия. Притом равнодушия не ко мне, как писателю, а ко мне как к человеку, которого больше года мордовали в тюремной камере. А главное к тем проблемам, о которых я пытался говорить, и которые касались каждого.
Добавил: Булыжник
Похожие публикации:
Оставлено комментариев: 1
#1
Написал: ChorySpooff (2 апреля 2012 18:13)
Группа: Гости,   Регистрация: --   Статус:  
Casefor - Чехлов простор! Интернет магазин Casefor - "чехол для" предлагает Вам огромный выбор чехлов для Гаджетов: планшеты,телефоны.
У нас Вы найдете чехол для htc, iPhone и других планшетов и телефонов! У нас дешевле!


Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


© 2010-2021 Народная Правда. Все права защищены.
При любом использовании материалов сайта гиперссылка на narodnapravda.org обязательна.