Вы находитесь: » » ПОМАРАНЧЕВАЯ ТРАГЕДИЯ. роман. продолжение
20-08-2010, 16:50, просмотров: 2367, Раздел: Литературная страница    
Тем не менее Кулиш не сдался, попробовав найти другие варианты зарабатывания денег. Побегал по стройкам, другим предприятиям — нигде не берут сразу по двум причинам. Во-первых, две судимости. Во-вторых, отсутствие профессиональных навыков. И вот здесь происходит невероятное — для того, чтобы не нарушать закон и остаться на свободе, Игорь продает старенький телевизор, а полученные в результате этого деньги несет в РОВД для выплаты взятки. Там посмотрели на эти копейки и нагло заявили, что этого мало.
— Вот здесь меня и «заварило», — сокрушался Игорь в ходе своего рассказа. — Веришь, слезы на глазах выступили. Нет, не от слабости. Из-за такой подлой несправедливости и брехни. Вышел я тогда с РОВД, бреду по городу, а душа на части разрывается. И тут смотрю, какой-то роскошно одетый мужик материт во всю глотку молоденькую продавщицу из ларька: «Да я тебя, соска, разорву, я тебя с помощью налоговой на пожизненное «упакую». Рядом, смотрю, его иномарка, а на руке барсетка. Я приостановился, даже не собираясь, что-то делать. А мужик в это время отходит от ларька и бредет в подворотню. Как затем выяснилось, поссать. Я за ним и только он ширинку расстегнул, я ему по бочине, затем прямой в челюсть. Смотрю, потерялся. Я спокойно снимаю с руки барсетку и ухожу. А затем как понесло, в результате — снова камера».
«Вот и думай после этого о правовых проблемах государства, — размышлял я, вспомнив рассказ Игоря, и, пытаясь, в который раз оценить, насколько на него можно положиться. — Впринципе, все говорит о том, что он вполне нормальный человек. Но вот насколько его сломали? Насколько он разочарован в возможном существовании справедливости? А значит, насколько он захочет вступить в конфликт с системой, тем более из-за меня?»
— Слышь, тебя на выход. Наверное, к следоку, — прервал мои размышления подошедший шнырь.
Я открыл глаза, поднялся с нары и обнаружил, что дверь камеры открыта контролером. А через некоторое время я сидел за столом одного из кабинетов следственного корпуса, ожидая появления следователя. Спустя нескольких минут ожидания я был крайне удивлен — в кабинет вошел не мой следователь, а Ковалев. Артем Васильевич Ковалев, морочивший со мной голову уже более года по делу о незаконном издательстве моей книги.
«С чего бы это? — иронично оценил я появление Ковалева. — Ведь к делу по кастрюлям областная прокуратура отношения не имеет».
Усевшись с видом победителя за столом напротив меня, Ковалев с явно выраженным цинизмом выдавил:
— Ну, что? Доволен?
Я смотрел на этого тридцатилетнего парня, пытаясь понять, что у него в душе. На вид вполне нормальный человек с подчеркнутой жизненной рациональностью и серьезностью. И тут же тупое преклонение перед системой, построенной для уничтожения в этой жизни всего нормального.
Почему? В результате непонимания?
«Вряд ли, — мысленно оценил я личность Ковалева. — Ведь если к нему присмотреться, он всем своим видом напоминает служаку готового выполнять любой приказ, даже не размышляя по поводу его соответствия закону, не говоря про здравый смысл. И все это, с одной стороны, из-за карьеры. А вот с другой, из-за внутреннего желания принадлежать к системе, которая все человеческое расценивает пустым звуком. Эдакий особый сорт людей, претендующих на роль каких-то сверхчеловеков только лишь из-за того, что над его головой витает слово — прокурор. Убери это слово, и все, он тут же превращается в никчему, что понимает на уровне подсознания. И только по этой причине он эту систему готов защищать самыми циничными способами, даже не размышляя по поводу того, насколько это правильно».
— Ну и что ты молчишь? Не хочешь со мной разговаривать? — продолжил Ковалев, не дождавшись от меня ответа.
— Нет, я ожидаю с вашей стороны вопросов по моему делу? — как можно спокойнее ответил я.
— Ах, по делу? – недовольно протянул Ковалев. – По делу, так по делу. Я пришел уточнить еще раз, кто имел отношение к издательству твоей книги.
— Я вам уже говорил, Бакуменко, — тут же ответил я.
— Да брось ты, — недовольно скривился Ковалев.
— Этому есть масса подтверждений в материалах дела, — не сдавался я.
Ковалев с минуту подумал, после чего продолжил ужу в более серьезном тоне:
— Я вижу, что ты так и не понял сложность своего положения. Представь, что будет, если твоя книга попадет к тебе в камеру.
Ковалев вынул со своего портфеля мою книгу «Мафия в Украине» и бросил ее на стол. А, дав еще несколько минут для размышлений, продолжил:
— Я так думаю, что у тебя сразу возникнет куча проблем. А теперь представь, что в это время твоя жена попадает в камеру женского корпуса. Поверь мне, повод для этого я легко найду, даже если его вовсе не существует. Как там у нас говорят по этому поводу в милиции? Правильно говорят — если вас еще не посадили, это не ваша заслуга, а наша недоработка.
После этих слов моя голова наполнилась шумом, а в глазах потемнело. Лежавшие на моих коленях ладони сжались в кулаки. Я закрыл глаза и чтобы не сорваться, попытался сконцентрировать волю в один комок. Через какое-то время мне это удалось, после чего я каким-то глухим голосом поинтересовался:
— Что вы хотите от меня услышать? Вы прекрасно знаете, кто издавал книгу.
— А где оставшийся тираж?
— Я не знаю.
Ковалев встал из-за стола, прошелся по кабинету, после чего снова обратился ко мне:
— А кто, кроме Бакуменко участвовал в издании? Неужели ты думаешь, я поверю в сказку о том, что вы работали без «крыши»? Ты еще мог. А вот Бакуменко, да никогда. Он трус, и профинансировал издательство, только заимев гарантии своей безопасности. А кто ему дал такие гарантии? Конечно же, кто-то из руководства спецслужб.
«Как же вы меня достали со своими разборками, — забарабанил в моей голове новый поток мыслей. — Значит, мои выводы по поводу того, что главными участниками предстоящих выборов будут не граждане Украины, а силовики полностью оправданы. И что теперь делать? Как убедить этого клоуна, что меня при написании книги больше интересовали не межведомственные разборки, а обнаруженные преступления да установленный в Украине мафиозный режим?».
Обнаружив мое нежелание говорить на эту тему, Ковалев с минуту подумал, после чего поставил точку в нашей встрече:
— Ну, раз так, тогда сделаем следующим образом. Я тебе гарантирую в камере массу самых острых ощущений. И так до того момента, пока у тебя не появится желание говорить.
Возвратившись в камеру, я сосредоточился на ожидании сюрпризов и продолжил подготовку для своей защиты. Для этого я стал больше общаться с Игорем и еще с несколькими подследственными, скрыто выражавшими недовольство ситуацией в камере. Например, тем, что каждый находившийся здесь подследственный был обязан отдавать Еременко часть получаемой продуктовой передачи, что тот объяснял самым оригинальным образом — это необходимо для обеспечения спокойной жизни камеры, для чего он подкармливает контролеров. При этом следовало обратить внимание на то, что Еременко действительно, не подкармливал, а кормил практически всех дежуривших на нашем этаже прапорщиков, что со стороны выглядело достаточно забавно. Ну а как иначе, если все эти слуги закона регулярно открывали «кормушку» нашей камеры, выпрашивая у него бутерброды с колбасой да кофе с сигаретами, что выглядело просто унизительно.
Кроме этого, время от времени Ерема собирал с подследственных дань в виде денег, что делалось под угрозой перевода, так сказать, «в народ». То есть, в камеру общего корпуса, где на пятьдесят мест как правило размещали восемьдесят подследственных, часть из которых представляла собой грязных, вшивых, больных разными кожными заболеваниями бомжей. То есть, контингент без роду и племени, у которого не было родственников на свободе, имеющих возможность приносить продуктовые передачи. Отсюда и проблема. Все дело в том, что на время моего ареста, содержащихся в Харьковском СИЗО подследственных, практически не кормили. Нет, на завтрак, обед и ужин нам, естественно, что-то давали. Но вот едой это что-то назвать было тяжело. На завтрак, так называемая, уха. То есть, переваренная с солонючей камсой перловка, которую есть было вообще невозможно. На обед, так называемый, борщ в виде каких-то помоев, приготовленных на отваре кислой квашеной капусты. На ужин пшенка, но в количестве двух-трех ложек. И конечно же хлеб, чем в СИЗО называли продукт, внешне походивший на буханку хлеба, но состоящий из какой-то черной массы по вкусу и качеству походившей на пластилин с опилками. И все это, заметим, не в Советском ГУЛАГе, о чем писались книги. А в двадцать первом веке в независимой Украине, продекларировавшей на весь мир соблюдение прав человека жизненной нормой. По этой причине в камерах, где продуктовые передачи получались редко, каждая такая передача тут же превращалась в причину разборок, которые очень часто заканчивались драками, а то и поножовщиной.
— Как ты думаешь, случайно? — прокомментировал как-то для меня эту ситуацию один из сокамерников. — Поверь мне, что нет. Это целая система, на которой «мусора» зарабатывают приличные «бабки».
— Ну и как зарабатывают? — решил я прояснить ситуацию до конца.
А затем узнал весь «тюремный расклад», представлявший собой все ту же систему незаконного обогащения администрации, но только дополненную определенными деталями именно тюремного содержания.
Вся же эта система начиналась с того, что Харьковское СИЗО было поделено на сферы влияния руководства, позволяющие получать «левый» доход от содержания осужденных. Начальник СИЗО полковник Ткаченко имел здесь явные приоритеты. Он контролировал работу построенного им в СИЗО цеха по производству мебели, на котором вкалывали с утра до ночи сотни две осужденных. Не подследственных, а именно осужденных. То есть зеков, оставшихся под разными предлогами в СИЗО уже после вынесения приговора суда, что являлось грубейшим нарушением закона. Но что оправдывалось каким-то бредом, который устраивал все контролирующие органы одновременно. Устраивал по той причине, что изготовляемая в тюремном цехе мебель не только продавалась в Харьковских магазинах, но и дарилась тем же сотрудникам прокуратуры, обязанным следить за соблюдением закона в этом интересном учреждении. Насколько была велика прибыль от этого бизнеса, можно было судить из того, что доставалась она организаторам этого хитрого производства вообще бесплатно. Это с учетом того, что сырье, электричество и все остальное для обеспечения производства, оплачивалось тюрьмой. А за налоги и тем более зарплату рабочих в такой ситуации говорить было вообще смешно.
Кроме этого баловства не менее приличные деньги Ткаченко зарабатывал еще на строительстве, ремонтах и хозяйственном обеспечении СИЗО. Делалось это с помощью самого банального списания государственных средств на содержание подследственных. Например те же ремонты камер. Как правило осуществлялись они за счет личных денег подследственных, а то и финансировались попавшими в тюрьму криминальными авторитетами, за что им позволялись определенные вольности. Но вот официально на эти ремонты конечно же списывались средства, выделяемые государством на обеспечение содержания подследственных, что позволяло руководству управления департаментом УИН иметь сверхдоходы. Или тоже хозяйственное обеспечение. При переводе в Харьковское СИЗО в те годы подследственным не выдавали, ни мыло, ни посуду, ни спальные принадлежности в виде простыней и даже матрацы с подушками. Все это подследственные искали где угодно, из-за чего многие из них спали просто на голых нарах и месяцами не мылись с мылом. Отсюда вши, различные болячки, грязь, на что администрация СИЗО естественно не реагировала. И все это по той причине, что выделяемые на это средства точно так же пополняли карманы все того же руководства да контролирующих органов.
Что касается питания, так за этим скрывалось просто золотое дно. Я как-то оценил по рыночным ценам стоимость наших обедов и завтраков и определил, что она составляет не больше тридцати-сорока копеек в сутки. Даже с учетом дефицита бюджета, на что тогда списывались недостатки содержания осужденных Украины, это была просто смешная цифра. Отсюда вывод — на питании каждого подследственного администрация экономила как минимум еще столько же. А далее следует вспомнить, что в 2004 году в Харьковском СИЗО находилось до пяти тысяч человек, с вытекающими из этого выводами по поводу ворованных на питании подследственных средств.
Но и это еще не все, учитывая, что подобные условия содержания, кроме открытых форм хищения тут же вырабатывали дополнительные источники обогащения. Например, недостаток питания можно было возмещать через покупку продуктов в тюремном магазине. Цены там были не то, что баснословные, а просто сумасшедшие, что пояснялось очень просто — магазин был собственностью начальника СИЗО. Да плюс ко всему вещи не менее интересные.
По этому поводу следует начинать с того, что другая сфера влияния, приносящая администрации незаконную прибыль, находилась под контролем оперативно-режимной части. Отсюда и варианты зарабатывания в виде схем, которые иначе как преступными, не назовешь. Одна из таких схем пряталась в системе камерного распределения. Здесь все начиналось с того, что после прибытия в СИЗО с каждым подследственным встречался опер или режимник. На этой встрече опера определяли не только сложность поступившего подследственного, но и его материальное положение. В случае, если с этим было все впорядке, человеку тут же предлагался за определенную плату какой-то комфорт в камере и послабление в режиме. Предлагался или открыто, или в камере через таких «рулей», как Еременко, куда обеспеченного подследственного размещали. Как правило эта услуга составляла сто-двести долларов с ежемесячной выплатой аналогичных сумм. Если в СИЗО попадал бизнесмен или платежеспособный гангстер, то здесь суммы возрастали в несколько раз и исчислялись в некоторых случаях тысячами. Но возрастали не просто так, а за расширение комфорта, предполагающее вместо нар кровать с сеткой, несколько прогулок в день, посещение душа по первому требованию. И естественно, куда более серьезные услуги. Например, возможность общаться во время следствия со свободой через мобильник, спиртное и даже женщин, которых на ночь приводили с женского корпуса.
Кстати, отсюда брало начало такое интересное понятие Харьковского СИЗО, как «подбитая хата». То есть, камера укомплектованная не только в бытовом смысле, но и определенным благополучно-обеспеченным контингентом. В таких камерах обязательно был телевизор, обои на стенах, шторы на окнах, кафель на «закрытой параше». А главное, размещались подследственные, каждый из которых получал передачи и был нормальным в социальном плане, что само собой устраняло лишний повод для конфликтов из-за питания или быта. Уровень «подбитой хаты» определялся в зависимости от платежеспособности подследственного. У обеспеченных — это был, чуть ли не гостиничный номер. У менее обеспеченных — поскромнее. Кроме всего прочего преимуществом «подбитой хаты» было и то, что в случае, если подследственный не ужился с сокамерниками, за дополнительную плату оперу или режимнику он запросто мог переехать в другую. В результате этого некоторые из подследственных за время следствия то ли по каким-то причинам, то ли просто из-за скуки таким образом посетили с десяток камер, вследствие чего могли запросто рассказать кто, где сидит и за что.
«Казалось бы, пустяк, обычное следствие коррумпированности администрации, — оценивал я про себя такую хохму. — А что за этим пустяком стоит в действительности? Оказывается, самая серьезная проблема. Как в такой ситуации можно говорить о тайне следствия, если платежеспособный подследственный может без проблем созвониться по мобильнику со свободой или вообще сидеть в одной камере со своим подельником? Это уже должностное преступление, позволяющее преступникам не только скрывать следы совершенных преступлений, но и оказывать прямо с тюремной камеры давление на тех же свидетелей с потерпевшими, вплоть до их устранения. И о какой в таком случае борьбе с преступностью может идти речь?».
Но кроме данного негатива в этой порочной системе были и откровенно криминальные проявления. Все дело в том, что очень часто «подбитые хаты» организовывались не только для платного обеспечения комфорта подследственных, но и для совершения откровенных преступлений. Например, иногда в такие камеры размещались профессиональные «каталы», которые по договоренности с опером, просто раздевали своих сокамерников. А в некоторых случаях, когда их сокамерниками становились обеспеченные, но слабохарактерные подследственные, выбивали из них через игру в карты квартиры, автомобили и все что угодно. Учитывая, что подобное выбивалово осуществлялось на свободе отнюдь не правовыми методами, а с использованием грубой физической силы, все это запросто подходило под категорию организованной преступной деятельности. Как под данную категорию попадали и более серьезные преступления, совершаемые под контролем сотрудников СИЗО прямо в камерах. Например, те же заказные убийства подследственных, начавших давать показания или силовое принуждение кого-то взять на себя чью-то вину. С этим в Харьковском СИЗО доходило до откровенного маразма. Харьковская тюрьма была просто напичкана так называемыми «прес-хатами». То есть камерами, о которых мне рассказывал мой сокамерник-карманник в ИВС, где пытали, рвали на части, принуждая дать показания или взять на себя вину за нераскрытое преступление. А иногда даже убивали, то ли переусердствовав в ходе пыток, а то и по заказу со свободы. И все это под пристальным контролем администрации, и все это очень часто за большие деньги.
И было бы последней бедой, если бы вся эта информация о жизни харьковской тюрьмы, полученная от сокамерников, была бы всего лишь выдумкой подследственных, враждебно воспринимающих правовую систему государства, из-за чего и выдумывающих про нее всякие легенды. Так ведь нет. Объективность этих рассказов я получал ежедневно, а главное, чувствовал на себе. Чувствовал, каждый день, получая баланду, сваренную из помоев и вонючей рыбы, ища кусок мыла для того, чтобы умыться. Чувствовал, пользуясь простынями, которые дал мне «руль хаты» Ерема, а не администрация учреждения, наблюдая при этом, как камерная элита выбивает деньги и продукты из других сокамерников. Чувствовал, замечая, как каждый визит Еременко к оперу заканчивался для него с Кабаном кайфом от употребления какой-то дури в виде таблеток. Чувствовал, слыша чуть ли не каждую ночь, а то и днем истошные крики истязаемых подследственных. Крики, леденящие душу ужасом, а однажды, заставившие просто трепетать от страха всю камеру.
Почему?
Да потому, что однажды ночью из соседнего корпуса на все СИЗО раздался крик какого-то парня, закончившийся рыданием и мольбой: «Помогите! Я больше не могу, меня сейчас убьют. Кто-нибудь, помогите же!».
А в ответ, жуткая полнейшая тишина и молчание сокамерников. А на следующий день картина выноса тела на носилках, прикрытых белой простыней, что мы все так же молча рассматривали из окна нашей камеры. А через неделю еще один аналогичный вынос. А еще через время точно же такое накрытое белой простыней тело, лежавшее у двери одной из камер, на которое мы вытаращились, возвращаясь с прогулки. И тут же бурые пятна крови, которыми была выпачкана торчавшая из-под простыней нога. И все это на фоне постоянных разговоров контролеров да хозобслуги о стоимости приготовленного мяса, которое предлагалось доставить в камеру, стоимости перевода в другую камеру. Стоимости чего угодно, включая сюда каждый день собственной жизни. И все это на фоне шума работающего рядом с наши корпусом мебельного цеха, который не прекращался ни днем, ни ночью.
«Дурдом. Полнейший дурдом, — оценивал я ситуацию, в которой оказался после написания книги об украинской мафии. — С одной стороны, тюрьма представляет собой какой-то бизнес-центр. С другой — фабрику смерти, организованную властями для сокрытия своей преступной сути. И тут же создания имиджа государства, в котором работает правоохранительная система и ведется успешная борьба с преступностью».
Я вспомнил официальные отчеты МВД Украины о более чем успешной статистике раскрываемости преступлений, после чего на душе стало еще более мерзко.
«Какая там раскрываемость? — размышлял я по этому поводу. — Как выясняется, вся эта статистика МВД делается в таких вот «пресс-хатах». Задержали квартирного вора на двух эпизодах и тут же предложили взять на себя еще сотню таких же квартирных краж. Согласился — дали пачку чая да блок сигарет с фильтром. Отказался — для начала переломают ребра в райотделе. А если и это не помогло — в «пресс-хату», где заставят подписаться не только под квартирными кражами, но и за нераскрытое убийство. И попробуй с этим бороться, даже тем же правозащитникам. Кто им позволит устраивать проверки тюрем и зон, если здесь зарабатываются огромные деньги и тут же прячут следы мафиозного режима.
А в это время наши граждане очень часто с подачи властей возмущаются деятельностью этих правозащитников, обвиняя их в том, что они пытаются защищать права каких-то бандюг. Идиотизм, рожденный полным непониманием того, что правозащитники даже в такой ситуации защищают права не только преступников, а прежде всего законопослушное общество. Ведь что означает выбивание признания за несовершенное преступление? Прежде всего то, что преступник, совершивший это преступление, остается на свободе. То есть, избегает наказания с вытекающими из этого последствиями в виде других совершенных преступлений. И кто от этого страдает? Квартирный вор, которого заставили взять на себя нераскрытые эпизоды квартирных краж? Пожалуй, нет. Вор страдает всего лишь в какой-то степени, учитывая, что максимум, чем грозит ему этот беспредел, так это прибавкой к сроку. Да и то, если разобраться, незначительной. Тогда, кто? Конечно же законопослушное общество, учитывая, что другие квартирные воры после такого следствия остаются на свободе, вследствие чего продолжают воровать. Воры, бандиты и даже убийцы. Вот что самое страшное в этой системе. Вспомнить хотя бы того же маньяка Чекатило. Сколько по его делу было вынесено незаслуженных обвинений? Кажется, добрый десяток. А почему? Точно так же заставляли кого-то с помощью пыток брать на себя вину за совершенные им убийства. И чем это закончилось? Добрый десяток нормальных граждан не только перенесли эти пытки, но и были осуждены. А отдельные из них — даже растрелляны. Но и это еще не все. Самым главным здесь можно назвать то, что пока этих безвинно осужденных мордовали в камерах, выбивая из них признательные показания, Чекатило продолжал убивать. Отсюда вывод — все эти следователи, прокуроры, судьи, допустившие такую, мягко говоря, халатность в деле маньяка, являются соучастниками совершенных им убийств. Именно соучастниками, учитывая, что только из-за их, так сказать, халатности, Чекатило очень долго оставался на свободе и продолжал убивать. И что в результате? Даже после выявления таких судебно-следственных эксцессов, в нашем обществе обсуждали только судьбы невинно осужденных, из-за чего эти эксцессы характеризовались служебными недостатками отдельных представителей правоохранительной системы. Всего лишь служебными недостатками, без упоминания главного в виде вот этих жертв маньяка. Случайно? Естественно нет, если вспомнить, что за служебный проступок или даже должностное преступление максимум, что грозит, так это увольнение с работы. А если лиц, допустивших эти недостатки обвинить в косвенной причастности к убийствам, здесь увольнением не обойдешься. В таком случае грозит срок. Да притом довольно таки приличный. И кто у нас на это пойдет? Да никто. Ведь вспомни об этой правде, сразу наносится удар по системе, направленной не на борьбу с преступностью, а прежде всего на сокрытие преступной сути власти. А в таких случаях в нашей великой стране жертвуют чем угодно. И невинно осужденными, и убитыми девчонками, ставшими очередными жертвами маньяка только лишь по той причине, что после каждого невинно осужденного дело закрывалось, в результате чего маньяк оставался на свободе. Ведь что по сравнению с этой системой люди? Да всего лишь навоз, используемый для удобрения почвы беззакония, которая обеспечивает ее процветание. А что, не так? Так, если обратить внимание еще на одну деталь жизни харьковской тюрьмы».
Здесь я вспомнил совет одного из моих сокамерников, не бояться перевода «в народ».
— Ты знаешь, я так прикинул и скажу, что тебе в «общей хате» будет лучше, чем здесь, — сделал вывод сокамерник после пояснения того, что собой представляют «хаты подбитые» и наоборот. — Ты не думай, что там сидят только черти да разные уроды. Нет. Обязательно есть «семья» нормальных пацанов, которая, поверь мне, чухает себя не хуже, чем мы. Комфорта, правда, меньше, но с остальным проблем нет. Куреха, чай, хавка — сколько хочешь. Общий корпус, «тубанар», на тюряжке сейчас «греются». После того, как «мусора» дошли до дикого беспредела, братва была вынуждена объединяться. Поэтому на тюряжке как-то сам собой организовался «движ», на каждом корпусе появились «смотрящие», начали собирать «общак» для бродяг, «греть» не только общие хаты, но и карцер. Да плюс ко всему стали давить «кумосвких». Ты думаешь Ерема здесь царь? Нет. Он только с виду «стояк держит», а внутри боится, из-за чего аж прыгает на нарах, когда выводят на выезд через боксик. Ведь на боксах могут предъявить. А главное, появились те, кто может это сделать. Поэтому «езжай» в народ смело, там тебя прикроют.
— Чего так? — удивился я.
— Ты че, Саня, гонишь? — продолжил свои разъяснения сокамерник. — Вся камера знает, что тебя «закрыли» по беспределу за то, что ты «наехал» на «мусоров». Да что там наша камера, об этом знает пол тюрьмы. Ведь твой арест комментировали по телеку. Поэтому можешь не сомневаться, если заедешь на «общий корпус», тебя в каждой «хате» примут по людски. Я же тебе говорю, «на тюражке» организован «движ», восстанавливают «понятия». Я после двух «ходок» сам с этих «понятий» прикалывался. Видел этих «понятливых», как они за счет мужика с жиру бесятся. Но сейчас понял, что без «понятий» не обойдешься. Если этот беспредел не остановить, просто дохнуть начнем. А кто его остановит? На кого рассчитывать? Только на себя.
После этого разговора я вновь вспомнил отдельные эпизоды своей книги, поясняющие происхождение уголовной империи «воров в законе». И в который раз убедился в правоте своих выводов о том, что возникновение этой империи было обусловлено правовым беспределом со стороны властей, расценивающих насилие главной формой существования общества.
«Как выясняется, ничего в нашей жизни не меняется, кроме лозунгов, — продолжил я свои размышления по этому поводу. — И что в ответ на это могут предложить в нашем обществе? С одной стороны, идеализацию криминальных авторитетов, как альтернативу подлой и продажной власти. С другой — тупую ненависть к этому криминалитету, которая не позволяет определить, что организатором организованной преступности в Украине является сама власть. А что по этому поводу думает власть? А власть для решения этой проблемы предагает новую формулу в виде откровение одного знакомого полковника милиции. Этот борец с преступностью как-то открыто мне заявил: «Если организованную преступность невозможно победить, тогда ее надо возглавить». Так может для этого у нас и допускаются правовые негативы, ведущие к возникновению самых сложных видов организованной преступности? На первый взгляд, так оно и есть, учитывая, что все это напоминает хорошо разработанную схему — сначала негатив, ведущий к самоорганизации преступности, затем организованная преступность. В конечном итоге подчинение этой преступности властями с целью использования криминалитета в собственных целях далеких от правовых норм. Например, для выбивания денег из дельцов теневой экономики, как это было в годы советского застоя. Или создания группировок рэкетиров, используемых правоохранительными органами для подчинения возникшего в годы перестройки кооперативного движения. А что, не так? На первый взгляд — так. Но вот если копнуть эту проблему глубже, опираясь на нынешние реалии независимой Украины, тут же обнаруживаешь несоответствие такого вывода этим же реалиям. Ведь что собой представляют все эти, как у нас говорят, кланы да объединения олигархов? Самые обычные преступные организации, в которые входят и политики, и бизнесмены, и представители государственной власти. И тут же откровенный криминалитет, используемый для выполнения грязной работы. Другими словами, объединения людей, занимающихся преступной деятельностью. И какая в таком случае разница, какой официальный статус имеет преступник — гангстера или народного депутата? Ведь суть то от этого не меняется — это преступник. Отсюда вывод — в Украине организованная преступность представляет собой не определенные группировки именно преступников, а форму существования государственной элиты. Поэтому все эти негативы, якобы ведущие к самоорганизации уголовников, являются больше механизмом формирования общегосударственной мафиозной проблемы».
На этом мои размышления были прерваны лязгом открывающихся замков двери камеры. Меня вывели из камеры, и повели в следственный корпус. На этот раз в одном из следственных кабинетов меня встретил мой новый следователь, назначенный вместо Дуденкова. Молодой парень Коля Мовчан, внешне напоминавший хитрую услужливую, а главное плюгавую собачонку. Эдакую мелкую, затасканную собачонку, которой позволили рычать и тявкать с грозным видом в мою сторону без опаски малейшего сопротивления.
— Ну, как же так, Николай Иванович? — начал я общение со следователем с вопроса. — Я сразу после своего задержания написал заявление с просьбой обеспечить мою безопасность. А вы меня всунули в камеру, напичканную уголовниками.
— А при чем здесь я? — мерзко съежился Мовчан. — Я по этому поводу написал сопроводительную записку руководству СИЗО.
— И тем не менее, такой вот интересный результат, — решил я до конца отыграться на следователе.
В ответ Мовчан сжался еще больше. А через минуту попытался приобрести бравый вид и чуть ли не с угрозой заявил:
— Ты вот, что. Ты не наезжай. Могло быть и хуже. Поэтому давай ближе к делу. Да и вообще, давай не будем осложнять отношения, а постараемся закрыть эту тему как можно быстрее.
Но поразмыслив с минуту, следователь сменил тон и вновь превратился в блеющую овцу:
— А для этого сейчас появились хорошие перспективы. Ты правильно сделал, что написал бумагу на имя Денесюка. Уже есть результат. Мне сообщили, что твое дело больше генерала не интересует, из-за чего появилась возможность его быстренько закрыть.
— Вообще закрыть? — не удержался я от вопроса.
— Да нет, я имею ввиду закрыть в форме следствия для передачи в суд. Для этого тебе нужно с ним ознакомиться и все.
— А как же адвокат? — решил уточнить я, предчувствуя какой-то подвох.
— Адвоката у тебя нет. Жена сказала, что нет денег на оплату услуг адвоката, — затараторил в ответ Мовчан. – Видишь, как тебя подводят твои партнеры.
— Ну а как она вообще? Как матушка? Что-то от них вообще никаких новостей, — решил я уточнить и эту деталь.
— Да с ними все нормально. Скоро встретишься, но только если будешь принимать правильные решения.
— Что вы имеете ввиду?
Мовчан еще о чем-то подумал, а затем пояснил смысл происходящего до конца:
— Твое дело я уже закончил. Остался процесс ознакомления с твоей стороны. Понятно, что ты можешь читать его каждую страничку, придираясь к каким-то неточностям. То есть, растянуть процесс ознакомления на несколько месяцев. Но кто от этого выиграет? Все это время тебе придется сидеть в камере с уголовниками и даже не получать передач. Жена сказала, что она в Харьков с передачами ездить не может, у твоей матушки для этого нет здоровья. А так мы решим все проблемы за один раз. Ты прямо сейчас распишешься в ознакомлении. Я тут же дело передаю в суд и все – на этом твои приключения могут закончиться. Тем более, что суд будет в Бурлуке, и если ты согласишься, то буквально через неделю сможешь встретиться с женой и наконец-то получить передачу. Подумай? А то я смотрю, ты сильно похудел. В тюрьме видно кормят не очень. Так и в дистрофика превратиться можно.
«И что бы это значило? — мысленно я оценивал предложение Мовчана. — К чему такая спешка? Или они хотят побыстрее спихнуть мое дело в суд, сняв с себя ответственность, что может поясняться неоднозначной ситуацией на выборах? Или еще что-то? Тогда что?».
— Хорошо, но в таком случае мне его нужно хотя бы просмотреть? — решил я взять тайм-аут для осмысления.
— Да не вопрос, — довольно заулыбался Мовчан и выложил передо мной две папки.
Я взял одну из них, начал листать, после чего снова обратился к следователю:
— Нет, так не пойдет. Я без очков ничего не вижу.
Мовчан задумался, после чего переспросил:
— Что, вообще ничего?
— Вообще, — ответил я, что было действительно правдой.
— Ну, с этим я тебе помочь никак не смогу, — без раздумий выпалил следователь. — Очки в камеру запрещены режимом содержания ввиду того, что в них стекло.
— Николай Иванович…, — иронично скривился я.
— Ну а где я их тебе возьму? — без смущения от такого разоблачения подлой лжи заскулил Мовчан. — Твои очки мы отдали родственникам, а других у меня просто нет.
Я задумался: «А что я, впринципе, теряю, если распишусь в закрытии дела, не ознакомившись с ним? Чем собственно рискую? Да вообще ничем. Если суду дадут указание расправиться со мной, то от моих аргументов защиты судья легко отмахнется, не обращая на них внимание. Это я уже проходил на заседании по избранию меры пресечения. А если судебное заседание будет вестись объективно, то в таком случае на материалы дела никто внимание обращать не будет, понимая возможность их фабрикации. Здесь будут важны факты, мои показания и показания свидетелей, что гарантирует мне полную победу. Поэтому знакомься с материалами дела, заявляй, что они подтасованы, протестуй, какая разница? Значит, в моем положении самый оптимальный вариант — это слушание дела в суде, где у меня появится возможность хотя бы говорить. Поэтому, так и сделаем».
— Убедили, — ответил я Мовчану после таких выводов. — Закрываем дело.
Мовчан чуть ли не затанцевал от радости, после чего принялся подкладывать мне для росписи какие-то бумаги, которые я без очков просто не мог прочитать. Тем не менее, все эти бумаги я подписал, после чего возвратился в камеру.
— Закрыл дело, — пояснил я свой визит к следователю, подошедшему Игорю Кулишу.
— Ну и молодчага, — подтвердил правильность моего выбора Игорь. — Быстрее на суд вывезут, а там гляди и на свободе окажешься. Пока тебя не было, я тут чуть ли не силой заставил этих клоунов новости посмотреть и понял, что с выборами президента не все так просто. Против Ющенко начался активный пресс, но тот не сдается. Показывали, как его охраны выхватила «мусоров» на слежке и ты знаешь, один «мусоренок» не выдержал — потерял сознание.
— Что, серьезно? — не сдержался я от удивления.
— Да. Прикинь, куча людей, поддерживающих Ющенко и тут на тебе, охранник, такой здоровый мужик, правда, грамотный, выхватывает мента в гражданке, который за ними следил.
— Это, наверное, Червоненко. Кстати, тоже спортсмен, — уточнил я для Игоря.
— Может быть. И прикинь, мент запаниковал. Стоит в толпе бледный, на лбу капли пота, а затем теряет сознание. Наверное, думал, что начнут рвать на части, из-за чего и потерялся. Видел бы ты его рожу. Поэтому, я так думаю, что у Ющенко есть шансы.
— А почему бы и нет, — поддержал Игоря, подошедший к нам парень с Луганска. — Этот беспредел всех достал. Если б я был на свободе, поверь, специально ездил бы за Ющенко и бил по роже каждого, кто вякнет что-то против.
— Нет, с этим надо еще разобраться, — вступил в разговор еще один из сокамерников. – Янукович-то из «братвы».
Парень с Луганска хлопнул ладонями себя по коленям и с подчеркнутой циничностью выпалил ему в лицо:
— Да че ты плетешь, политик сраный? Из какой «братвы»? Ты знаешь, что Янукович делал с братвой у нас в Донецке? Алика Грека взорвал на стадионе. И взорвал наверняка по заказу «мусоров», учитывая, что Грек был «коронован».
Вокруг нас образовалось целое собрание, после чего начавшаяся беседа постепенно стала превращаться в митинг. Кто из арестованных поливал грязью Януковича, открыто называя его «сукой». Кто-то наоборот отстаивал, утверждая, что Витек подмял под себя государственную власть, из-за чего после победы на выборах «даст братве зеленый» на все что угодно.
— Ага, нас выпустит и СИЗО закроет, — подытожил весь этот балаган Луганский. — Ладно, хватит орать. Давайте Саню послушаем. Он про это даже книжки пишет.
После этих слов я оказался в центре внимания сокамерников, из-за чего почувствовал какую-то неловкость. Но, поняв, что отступать в такой ситуации категорически нельзя, взял себя в руки и как можно спокойнее заговорил:
— Давайте, пацаны, подумаем без «понтов», а серьезно. И начнем с того, как ни крути, но власть государственная всегда существовала и будет существовать. Поэтому в любой стране всегда будут и «мусора», и «братва», которая по каким-то причинам становится «братвой». Нравится нам это или нет, но от этого никуда не денешься. Закон жизни, так сказать. Но здесь есть один нюанс. В этой жизни есть, как вы говорите, «мусора», а есть «менты». В чем отличие? А в единственном. «Мент» — это охрана общества и закона от «братвы», что впринципе осуждать невозможно. Ну прикиньте, если у нас в стране все вдруг станут «братвой». То есть, займутся преступной деятельностью. Что из этого выйдет?
— Воровать нечего будет, — ответил со смехом кто-то из подследственных. — Некому будет «шмотки», «тачки» и «бабло» делать.
— Правильно, — поддержал я эту идею. — Поэтому в этой жизни все разложено по полочкам, из-за чего кто-то вкалывает на производстве, кто-то становится «братвой», а кто-то «ментом». Но «мент» — это честный, порядочный профессионал, который защищает закон, а не чьи-то шкурные интересы. А что с этим у нас? А у нас, кто обладает властью, для того закон не писан. Отсюда и беспредел, который охранаяется не «ментами», а «мусорами». Страшный беспредел, когда тех, кто украл сто «баксов» тут же называют бандитом и мордуют затем в камере, а того, кто вагон с металлом — называют уважаемым человеком. А покой таких уважаемых людей охраняют «мусора». Именно «мусора», учитывая, что эти не только защищают целую преступную систему, называясь при этом представителями власти, но и сами при случае занимаются откровенным бандитизмом. Отсюда их отношение к людям. «Мусора», как и их хозяева, людей просто ненавидят, из-за чего очень часто превращаются в извергов. То есть пытают, как последние садисты, насилуют, убивают. Притом не только попавшегося бандюка, но и работяг, и бизнесменов, и даже пьянчужек, выхваченных у пивного ларька. И все это под разговоры о борьбе с преступностью. И все это с подчеркнутым величием собственного достоинства защитников закона. Вобщем, самое натуральное гавно, из-за чего их и называют «мусорами». Но здесь нужно обратить внимание на одну хохму. «Мусора» возможны только в обществе, где власть захватили откровенные уроды, для которых все люди — это всего лишь быдло. А теперь вспомните свободу, обратив внимание на то, что считать кого-то быдлом, у нас стало нормой. Что, не так?
После минуты молчания в ответ я услышал ропот одобрения:
— Да так. Быдлом у нас считают не только нас, но и простого мужика.
— А точнее абсолютно каждого, кто не принадлежит к элите, — продолжил я развивать наступление. — Теперь заметим, в настоящее время Янукович является премьером. То есть, принадлежит к этой элите, а точнее к системе, которую защищают все эти «мусора». Так кто он после этого? «Братва»? Если он «братва», то почему нас кормят помоями? Или почему каждому из вас во время допросов не только плюют в лицо, но и ломают ребра, выбивая показания? Ведь он премьер-министр, который обязан обеспечивать вас нормальным питанием и защищать ваши права.
— А что, может Ющенко нас накормит? — выкрикнул Кабан со своей нары, оценивая с Еремой наш спор со стороны.
В ответ в камере раздался смех. Правда, смех не искренний, а наполненный лицемерием и явно выраженным подхалимством.
Дождавшись, когда он прекратится, я продолжил:
— Я не знаю, как будет при Ющенко, но для меня важно другое. Важно то, что между ним и Януковичем началась война. А почему началась? Только по той причине, что Ющенко заявил о своем желании сделать всех граждан равными перед законом. То есть, новую форму человеческих отношений, когда во главе угла стоит закон, а не то, какой у тебя социальный статус. Что это даст «братве»? Отнюдь не безнаказанность за совершение преступлений. Нет, такая формула за совершение преступления предполагает наказание. Но в тоже время она превращает «мусоров» в «ментов», которые во время следствия раскрывают преступления по закону. То есть, избегая беспредела, когда из подследственного выбивают показания с помощью противогаза или паяльника. А дальше закон требует соблюдать ваши права даже в тюремной камере, что означает нормальное питание. Кроме того, этот закон запрещает контролерам издеваться над вами, выбивать из вас деньги за пачку сигарет.
— Ага. И тут же бухать, не говоря про наркоту, — вступил в разговор Еременко. — А кроме этого по закону на зоне я должен вкалывать, как «мужик», соблюдать режим, ходить строем. Так на хрен мне такой закон.
— А на кой хрен тогда закон вообще? — начал терять я равновесие. — Тогда заходи к соседу забирай у него «бабки» и требуй, чтобы он за это целовал тебя в задницу.
— А чего? Нормально, — цинично спарировал Кабан.
— Одна только проблема, — решил не сдаваться я. — Как в таком случае быть с тем, если я захочу забрать эти деньги у тебя? Возьму «волыну» и нагло заберу, используя то, что у тебя «волыны» нет. Ты меня за это в задницу поцелуешь?
После этих слов в камере наступила угрожающая тишина, которую через пару минут прервал Кабан:
— Ты «за базаром» следи. Ты че плетешь, мужик?
Кабан поднялся с нары и направился в мою сторону.
— Остынь, Кабан, разобраться еще успеем, — остановил его Ерема.
— Да вы че, пацаны, из-за какой-то хрени «базар» начинать, — затараторил кто-то из сокамерников. — На кой черт нам эта политика? «Завязывайте». Че вы из-за этого умника заводитесь. Пусть живет, как хочет. Кто он вообще такой?
После этого напряжение в камере стало спадать, на чем наш митинг и закончился.
Митинг закончился, а жизнь продолжалась, приобретая для меня все новые окраски. Сразу после этого конфликта отношение ко мне в камере резко поменялось. Если раньше почти все сокамерники смотрели на меня с любопытством, то теперь я чувствовал с их стороны какую-то настороженность на грани с враждебностью. Даже Игорь с Луганским избегали со мной разговора, что объяснялось достаточно просто — вольно или нет, но я себя им противопоставил, почти открыто сказав, что они преступники. И непонятно как бы события развивались далее, если бы не происшествие, с которым мы столкнулись через пару дней после столь интересной дискуссии.
Все началось с того, что на следующий день Ерема пошептался о чем-то с дежурным контролером, а через час его вывели из камеры на встречу с опером Иванюком, что все поняли без всяких пояснений. В последующие дни из нашей камеры убрали Луганского и еще двоих подследственных, поддерживающих с ним отношения. А еще через несколько дней уже ближе к вечеру из камеры выдернули Игоря Кулиша, что вобщем-то выглядело достаточно странно. Все дело в том, что, как сказал контролер, Игоря «заказали» в следственный корпус. Учитывая, что следственные кабинеты для работы с подследственными по нормам СИЗО были открыты максимум до семнадцати, все это вызвало массу вопросов, с вытекающими из этого подозрениями чего-то неладного. Насколько эти подозрения были оправданы, мы убедились через два часа. То есть, после того, как железная дверь камеры с лязгом отворилась, и мы увидели довольно таки жуткую картину — на пороге камеры два прапорщика контролера держали под руки на своих плечах Игоря, который, закрыв глаза, глухо стонал.
— Принимай, — рявкнул один из прапорщиков, после чего втолкнул Игоря в камеру, заранее понимая, что тот на ногах не удержится.
На встречу Игорю бросилось несколько подследственных, подхвативших его тело чуть ли не на полу. Далее они отнесли его к наре и осторожно уложили.
— Что такое, Игорек, — засуетился вокруг нары Игоря Ерема.
— Давай, поразбегались отсюда, — отталкивал в это время от нары Игоря собравшихся подследственных, Кабан, давая таким образом понять, что разбор такого происшествия — это удел избранных.
В ответ на такую опеку Игорь не сказал ни слова и молча отвернулся. Камера потихонечку стала успокаиваться, ограничившись обсуждением случившегося в узком кругу «семейников». Учитывая, что обсуждать со мной столь интересную проблему никто не будет, я лег на свою нару и погрузился в размышления по поводу того, насколько подобный поздний визит в следственный корпус может ожидать меня.
«Да запросто, — пришел я к выводу после каких-то размышлений. — Например, после очередной дискуссии по поводу предстоящих выборов, что кто-то может расценить чуть ли не организацией массового неповиновения арестованных».
— Слышь, там тебя Игорь зовет, — шепотом проговорил подошедший ко мне «шнырь».
— Присаживайся, — увидев мое появление, кивнул головой Игорь на край нары. — Тут такое дело, Саня. Прикинь, когда меня привели в следственный корпус, там уже никого не было. Меня втолкнули в какой-то кабинет, после чего я слету получил удар в голову. Сильный удар, но я удержался на ногах, успев увидеть, что в кабинете четверо «мусоров» в гражданке. Затем удары посыпались один за другим, после чего устоять было невозможно. Короче, в конце-концов я завалился на пол. «Мусора» стали бить ногами, а затем подхватили под руки и усадили на стоявший посреди кабинета табурет. Затем двое держат под руки, а еще один начинает стягивать с меня штаны. Сначала я не въехал, что они хотят, но потом все понял. По центру табурета была дыра, куда один из «мусоров» протянул мои яйца. Одел перчатки и протянул, после чего схватил их рукой и стал крутить. Боль адская. Ты даже не представляешь. Сначала у меня потемнело в глазах. А затем я почувствовал, что теряю сознание. Очнулся, лежа на полу, после того, как мне плеснули в лицо стакан воды. Увидев, что я очнулся, меня вновь сажают на стул и снова начинают выкручивать яйца. И так несколько раз, да так, что ноги отнялись. На ноги сейчас я не могу даже стать, а до пояса при малейшем движении чувствую такую боль, что просто караул.
После этих слов Игорь отвернулся, и я увидел, что по его щеке бежит слеза. Слеза не жалости к самому себе, а бессилия, отчаяния и ненависти.
— Что они хотели? — тихо поинтересовался я, стараясь отвлечь Игоря от его же чувств.
— Да назвали пару «погонял» пацанов из Днепра и поинтересовались, что я про них знаю, — продолжил Игорь, справившись с нахлынувшими эмоциями. — Сначала били. Затем стали интересоваться этими пацанами. Я в ответ просто молчал, после чего они вообще озверели. А в конце этой пытки один урод взял меня за подбородок и прорычал прямо в лицо — привет от Харьковского УБОПа, что б ты не думал, что в сказку попал.
После этих слов в разговоре наступила пауза, в ходе которой Игорь погрузился в какие-то свои размышления, а я пытался подобрать слова утешения и не мог, все больше убеждаясь в том, что моя жизнь в этом заведении вообще ничего не стоит.
— Значит так, Саня, я решил написать по этому поводу заяву в прокуратуру, — прервал мои размышления Игорь. — Прикинь, никогда не писал, считая, что это бесполезно, а теперь вот решил. Как думаешь?
— А чего тут думать, надо писать, — после некоторых размышлений ответил я. — Непонятно, насколько с ней будут разбираться, но писать все равно надо хотя бы для того, чтобы показать решительность бороться за свои права. Ведь если молчать, то нас здесь просто уничтожат физически. А так есть шанс. Что там не говори, но такое заявление уже будет для кого-то головной болью.
— Я тоже так думаю, — продолжил мои рассуждения Игорь. — Поэтому помоги мне. Напиши грамотную заяву, а я ее подпишу.
После этого я почти всю ночь писал заявление Игоря, стараясь использовать все свои знания законов и писательское ремесло одновременно.
— Класс, — оценил мою работу Игорь и отдал заявление шнырю, чтобы тот передал его утром дежурному.
Результат был молниеносный. Ближе к обеду следующего дня Ерему вывели к оперу. После возвращения в камеру он со злостью глянул в мою сторону и направился к наре Игоря. Спустя нескольких минут разговора между ними, Игорь приподнялся на локти и довольно таки громко выпалил Еременко:
— Да пошел ты.
После того, как Еременко «пошел», Игорь кивком головы подозвал меня и возмущенно заговорил:
— Прикинь, козляра, стал уговаривать, чтобы я отозвал заявление. Опер посоветовал. Типа того, что толку не будет, а если начнется скандал, то они «перекроют кислород камере», на чем наше вольготное житие прекратится.
— И что ты? — решил я уточнить на всякий случай.
— А что я? — возмущенно ответил Игорь. — Послал эту суку. Видно, что они «забуксовали», все же чего-то боятся. Поэтому будем их добивать. А на счет «кислорода», да пусть перекрывают. Пропетляем и без их подачек. Поменяем гнилую «постанову», когда все должны что-то кому-то платить и пропетляем. Ерема всех достал своими поборами, поэтому думаю «хата» нас поддержит.
После этого разговора со мной Игорь переговорил еще с несколькими сокамерниками, в результате чего положение в камере резко изменилось. На меня теперь смотрели как на своего, а вот на Еременко с Кабаном открыто зловеще. Поняв, что ситуация выходит из-под контроля, Еременко еще несколько раз сбегал к оперу, после чего началось то, чего мы впринципе ожидали — из камеры начали куда-то переводить одних подследственных, заменяя их другими. Игоря пока не трогали. Он после перенесенных пыток не мог вставать с нар. А главное, поняв его категоричное настроение на борьбу с системой, кто-то не хотел, чтобы это настроение перешло на другие камеры, менее контролируемые, чем наша.
Тем не менее такая рокировка сокамерников не к чему не приводила. Вновь прибывших мы «подтягивали» к себе, объясняя сложившуюся ситуацию и новые нормы отношений в камере. По этой причине те, кто не хотел участвовать в конфликте тут же старались уединиться, не обращая внимание на все происки Еременко. А те, кто идейно осуждал существующий в СИЗО беспредел, группировались вокруг нас, расценивая неформальным лидером камеры не Еременко, а Игоря.
Но больше всего меня радовал результат в виде появившейся возможности просматривать новости. Если до этого Еременко с Кабаном во время новостей переключали телевизор на музыкальные программы, то теперь по настоянию Игоря новости мы смотрели регулярно. При том смотрели с интересом абсолютно все. Все дело в том, что на свободе к этому времени предвыборная кампания достигла определенного пика, из-за чего жизнь в Украине все больше превращалась в начало какого-то интересного остросюжетного боевика. Даже не смотря на убаюкивающую информацию провластных каналов по поводу того, что предвыборная кампания проходит спокойно с полной гарантией победы Виктора Януковича, некоторые телеканалы все чаще этот миф разрушали. Сообщения о массовой поддержки Ющенко, короткие сводки новостей о возникновении отдельных конфликтов с властями позволяли определить, что с выборами действительно не все так просто. Кроме того, подтверждал возможность победы Ющенко и список зарегистрировавшихся кандидатов в президенты. А подтверждал тем, что целый ряд технологических кандидатов были зарегистрированы с целью распыления голосов не только Ющенко, но и Януковича.
Вот так мы и жили после конфликта с Еременко, который закончился нашей победой, в результате чего я постепенно стал успокаиваться, все больше надеясь на благополучный финал своих приключений. Надежды же эти укрепило слушание моего дела в суде, которое было намечено, как и обещал Мовчан, в Великом Бурлуке. В Бурлук меня вывезли через две недели после того, как я подписал протоколы о закрытии дела. Впринципе, о своем освобождении на этом суде, я даже не мечтал, понимая, что это решение будет полностью зависеть от политической ситуации в государстве. По этой причине я предполагал затягивание процесса до тех пор, пока это положение не приобретет явно выраженный окраски конечного результата.
Тем не менее в Бурлук я ехал в приподнятом настроении, которое в конечном итоге переросло в откровенную радость. Во-первых, я наконец-то встретился с женой, которая приехала в ИВС, где меня содержали, сразу же после моего прибытия с огромной сумкой продуктов и вещей. Свидание с ней мне разрешил судья, что в очередной раз доказывало возможность положительного исхода дела. Во-вторых, я узнал много интересного и приятного, правда в который раз убедившись в подлости и низости мафиозной системы, что на этот раз проявилось в откровенной лжи следователя Мовчана. По этому поводу следует начать с того, что, как выяснилось, у меня был адвокат. Да при том какой — адвокат Харьковской правозащитной группы известного правозащитника Евгения Захарова Геннадий Токарев. Оказывается, его нашла жена вскоре после моего ареста, оббив пороги самых различных правозащитных организаций.
— Я просто не мог попасть к тебе, — извиняясь, объяснял Геннадий Владимирович свое отсутствие в ходе следствия. — Твой следователь просто конченый. Приложил максимум усилий, чтобы встреча не состоялась.
— Представляешь, приходим к нему за разрешением на посещение, а он говорит — подождите пять минут, — продолжила объяснение адвоката жена. — Ждем. Час ждем. Второй, третий, после чего нам говорят, что Мовчан куда-то уехал. Приезжаем на следующий день — говорят, что Мовчана вообще нет. Он на выезде. И так с десяток раз подряд. Представляешь, целый месяц. Точно так же и с передачами. Собрались везти, а Мовчан говорит, что нет смысла, потому что тебя должны привезти в Бурлук. Спрашиваю — когда? Чуть ли не завтра. Звоню — мне говорят, что не привезли. Я опять к Мовчану, а он что-то лепечет невнятное, из-за чего мы просто не знали что делать. Думаем, потянем сумки в Харьков, а тебя там нет. И что тогда? Тянуть сумки назад?
«Вот мразь, — мысленно оценивал я поведение следователя. — Действительно конченый».
— Представь, даже по этому поводу пришлось обращаться к адвокату, — продолжила свой рассказ жена. — Мне уже перед Геннадием Владимировичем просто стыдно было.
— Да ладно, я все понимаю. Так сказать, особый случай, — успокаивающе остановил Ирину адвокат. — Давайте перейдем к делу. Что будем делать с судом?
— А что с ним делать? — не понял я вопроса.
— Да понимаешь какая история, суд специально назначили в Бурлуке по месту твоей прописки, чтобы затянуть процесс. Все свидетели и, так сказать, потерпевшие живут в Харькове. И теперь представь, как их нужно сюда вытягивать, тем более, что многие из них просто не хотят связываться с этим делом, понимая его происхождение. Так мы на суд будем год ездить.
— И что делать? — поинтересовалась на этот раз жена.
Адвокат задумался, после чего ответил:
— Самый оптимальный вариант — это написать заявление с просьбой передать дело в какой-нибудь Харьковский суд, для чего у нас есть все основания. Кстати, судьи Бурлука этому будут только рады, из-за чего запросто его подпишут. Я разговаривал с ними и убедился, что они просто не хотят вмешиваться в происходящее. Понимают, что с одной стороны все обвинения против тебя не стоят выведенного яйца. А с другой, с целью вынесения обвинительного приговора на них будет оказываться сумасшедшее давление. Остается слово за тобой.
— Значит будем перемещаться в Харьков, — без особых раздумий ответил я. — Тем более теперь с адвокатом и помощью из дома мне будет намного легче.
Ну а затем было заседание суда, на котором, как и предполагал Геннадий Владимирович, было принято решение об удовлетворении нашего заявления о направлении дела в Харьков. Далее этап и мое возвращение в камеру.
И не понятно, чем бы мое пребывание в этой камере закончилось, если бы не целое происшествие, которое началось, с более чем необычной новости, свалившейся однажды на мою голову со стороны прибывшего в камеру сотрудника санчасти СИЗО:
— Собирайтесь, вас переводят в тюремный тубизолятор, — сообщил мне в «кормушку» доктор.
— Не понял, — раскрыл я рот от удивления.
— А чего тут не понятного? У вас обнаружен туберкулез, из-за чего вас и переводят в тубизолятор, — спокойно объяснил доктор, как будто бы речь шла о насморке.
— Да, Саня, я недооценивал твоего дела, — сокрушенно проговорил Игорь, услышав такую новость. — Если честно, думал, что все это больше «понты». Но теперь вижу, что ошибался. Ты понимаешь, что все это значит?
В ответ я просто промолчал.
(продолжение следует)
Добавил: Булыжник
Похожие публикации:
Оставлено комментариев: 0
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


© 2010-2021 Народная Правда. Все права защищены.
При любом использовании материалов сайта гиперссылка на narodnapravda.org обязательна.