Вы находитесь: » » ПОМАРАНЧЕВАЯ ТРАГЕДИЯ. роман. продолжение
20-08-2010, 16:41, просмотров: 1828, Раздел: Литературная страница    
Допустим, что Бакуменко действительно струсил, из-за чего вас просто подставил, лишив не только политической поддержки, но и помощи адвоката. Но как в таком случае объяснить то, что он по поводу вашей книги и дела неоднократно беседовал с народным депутатом Григорием Омельченко, который точно так же не уделил вам внимания? А ведь Омельченко является председателем парламентской комиссии по расследованию дела Гонгадзе и одним из руководителей комитета по вопросам свободы слова. Как, по-вашему, он что, тоже струсил? Естественно, нет. Григорий Омельченко не тот человек, которого можно запугать. В тоже время он профессионал спецслужб, способный просчитать ситуацию и определить, что ваша смерть тут же превратится в дополнительный повод для нападок на президента Кучму. Отсюда делайте выводы по поводу такого отношения к вам не только Бакуменко, но и Омельченко. Теперь возвратимся к настоящему времени. Обратите внимание, с одной стороны, незадолго до вашего ареста ваши друзья стимулировали вашу деятельность определенной моральной поддержкой. Но вот с другой — для того, чтобы вы могли избежать неприятностей, вам опять таки не предоставили адвоката. А главное, при полном понимании того, что вас ищут, вам никто не предложил финансовой помощи. И это при полном понимании того, что без денег долго скрываться вы не сможете. Таким образом, напрашивается вывод — вашего ареста ждали, заранее понимая, что рано или поздно вас арестуют. Теперь поехали дальше. После вашего задержания СМИ поднимают целую информационную кампанию. Но вот на счет практической помощи вам опять-таки рассчитывать не приходится. На первое заседания суда вам еще предоставили адвоката, что подчеркивало внимание к вашему делу. Но вот на второе, более значимое, адвоката никто не направил. Кроме того, заметьте, по поводу вашего ареста не прозвучало ни одного заявления со стороны политиков. Насколько это важно можете судить из того, что всего лишь запроса по вашему аресту со стороны какого-нибудь народного депутата было бы вполне достаточно для того, чтобы суд сдался даже, несмотря на давление со стороны. Такого запроса не последовало. И что мы имеем в результате? Поднятая шумиха в СМИ, рассчитанная на избирателя. И в тоже время отсутствие реальной помощи непозволяющей устроить с вами расправу. Так что это в таком случае? Самая банальная пиаркампания, которую будут использовать на выборах, без учета вашего положения. И которая скорее всего закончится очередным трупом украинского журналиста, с вытекающими из этого голосами в поддержку оппозиционного кандидата. Что, не так? Теперь причина вторая, которая подтолкнула меня к таким откровенностям. Я проанализировал вашу личность и не могу сказать, что вы какой-то проходимец. Проходимцы что-то делают только лишь из-за денег, чего про вас не скажешь. На книге вы не заработали ни копейки, в этой истории с колхозниками из Васильевки или рабочими кожзавода, которых вы пытались защищать, тоже. Почему вы этим занимались, лично для меня, загадка. Может какой-то фанатизм. Может попытка отомстить системе, которая, надо откровенно признать, вашу жизнь просто ломала на протяжение нескольких лет кряду. Но речь сейчас не об этом. В любом случае вас можно уважать как вполне нормального человека, который, не разобравшись в ситуации, наделал глупостей. Поэтому мне чисто по-человечески не хотелось бы, чтобы эта ошибка стала для вас роковой. Отсюда объяснение нашей встречи. Но, как вы понимаете, разговор этот я затеял совсем не для того, чтобы высказать вам свое сожаление о произошедшем. Совсем не из-за этого. С одной стороны, я хочу вам помочь просто по-человечески, учитывая, что речь в данном случае идет не только о вас, но и о вашей семье. У вас ведь есть двое детей, жизнь которых после вашей ликвидации, сами понимаете, может сложиться не самым лучшим образом. С другой, я попытаюсь помешать реализации планов ваших друзей по поводу вашего убийства в камере, что им даст дополнительные дивиденты на выборах, из-за чего попробую этому убийству противостоять. Но сделать это без вашей помощи я не смогу. Вы готовы выслушать мое предложение?
Я решил не затягивать эту беседу, расценив ее одним из вариантов психологического давления, из-за чего сразу же ответил:
— Да.
— Ну, вот и прекрасно, — прореагировал на мой ответ собеседник. — Как вы понимаете, согласно материалов следствия по вашему делу, вы представляете собой всего лишь авантюриста-преступника, который по правилам содержания должен быть направлен в самую обычную камеру. То есть к уголовникам, где контролировать ситуацию даже мне практически невозможно. Для того, чтобы вас разместили в камеру, находящуюся под особым контролем, необходимы веские основания. Официально ваш арест я не могу увязать с вашей публицистической деятельностью, учитывая, что таким образом мы вступим в противоречия с прокуратурой, выдвинувшей вам обвинения отнюдь не политического характера. Но, тем не менее, даже в столь сложной ситуации выход есть. Для того чтобы вам попасть под особый контроль с нашей стороны, что убережет вас от лишних неприятностей в СИЗО, вам необходимо написать заявление, разъясняющее отдельные детали вашей писательской работы. Например, указать, что в ходе написания книги вы попали в зависимость от оппозиционных политиков, были втянуты в провокационную деятельность, направленную против национальной безопасности государства. При этом естественно указать фамилии лиц, с которыми вы сотрудничали, обосновать определенными фактами имеющихся у них целей силового захвата власти в государстве. Здесь же вы должны подчеркнуть, что являетесь свидетелем указанной провокационной деятельности, вследствие чего вашей жизни угрожает опасность. Таким образом, с учетом того, что в вашем заявлении будет идти речь о национальной безопасности государства, вы превратитесь в ценного свидетеля для расследования данного дела. По этой причине мы сможем на вполне законных основаниях добиться вашего содержания в СИЗО в условиях максимальной безопасности. Уловили смысл?
Я промолчал, что сотрудник расценил моим непониманием, вследствие чего решил продолжить свои разъяснения:
— Одним словом, мы сможем обеспечить вашу безопасность только лишь в результате существующих программ по защите особо важных свидетелей, которым я и предлагаю вам стать. Более того, в случае вашего согласия, позволяющего нам возбудить дело по подготовке силового захвата власти, можете не сомневаться, что сидеть вы будете чуть ли не в условиях гостиничного номера с наличием всех жизненных удовольствий. Что касается возбужденных против вас уголовных дел, то за это тоже можете не волноваться. В нашем УК есть статья, позволяющая освобождать людей от наказания, в случае, если они оказали содействие в раскрытии серьезных преступлений. Поэтому, максимум, что вам грозит по столь малозначительным обвинениям, так это условное наказание. Или вообще ваше дело будет закрыто еще в ходе следствия, так и не дойдя до суда, например, по амнистии. Ну, так как?
Собеседник пристально посмотрел в мою сторону.
— Мне надо подумать, — решил я взять тайм-аут в начавшейся игре.
— Думайте, только не долго, учитывая, что завтра утром вас переведут в СИЗО — сухо отреагировал на мои слова собеседник.
А немного поразмыслив, он продолжил:
— Я так понял, ты сейчас до конца так и не осознал сложности своего положения. Жаль. Пытаешься корчить из себя профессионала, с которым ведут переговоры? Чуть ли не герой-революционер, которого старается перевербовать противник. Напрасно.
После этих слов собеседник подошел к столу, за которым я сидел, уперся в него сжатыми кулаками и со злой нескрываемой иронией продолжил:
— Подумай, кому ты нужен? Ну, грохнут тебя в камере, ну покричат об этом на улице во время избирательного митинга. Ну и что? Ведь в любой ситуации выборы мы выиграем, после чего митингов больше не допустим даже, если их соберут после убийства всех журналистов Украины одновременно. А ты тут корчишь из себя фигуру. Да в твоем положении нужно хвататься за любую возможность выжить, а не думать. Поэтому сделаем вот как. Уговаривать я тебя больше не буду. Есть голова на плечах, попросишь у дежурного бумагу и напишешь, что требуется. Нет, в Украине на одного дурака меньше станет, о чем никто сожалеть не будет.
После этих слов собеседник подошел к двери кабинета, настежь распахнул ее и раздраженно крикнул:
— Эй! Дежурный! Уведи!
Возвратившись в камеру, я нервно заходил от окна к двери. Карманника в камере не было. Его как видно перевели за время моего отсутствия в другую, для того, чтобы дать мне возможность «сделать правильный выбор», что меня надо сказать полностью устраивало. Семь шагов к двери, и семь назад к окну камеры. А в голове полнейшая каша.
«И что делать? — назойливо точила одна и та же мысль мои мозги. — Делать, не в смысле писать или не писать. С этим все понятно. Столько пережить, а в конечном итоге плюнуть самому себе в лицо — это выход только для идиота, непонимающего, что в этой жизни жизнь мелкой суки вообще теряет какую-либо ценность. Кому я нужен? Например, вот этому в костюме, если он приперся ко мне в шесть утра. Теперь — для чего нужен? Для осуществления действий, направленных на спасение ситуации, что вообщем-то легко объясняется. С одной стороны, обладая силой, режим в какой-то степени самоуверен, что и доказывает тот же полный правовой беспредел по моему делу. Но с другой — они понимают, что ситуация не так проста, как кажется на первый взгляд. Народ-то властью не доволен, что каким-то секретом у нас не является. А значит, в случае беспредела на выборах, по первому зову оппозиции этот народ выйдет на улицы. Хотя, если объективно, это не главное. Народ могут разогнать палками, а то и просто расстреливать. Но здесь есть один нюанс. Режимом в Украине недоволен не только народ, но и отдельные генералы из силовых ведомств, о чем у нас вслух не говорят, но о чем я знаю не понаслышке. Впервые это можно было определить еще в 1996 году во время моих командировок в Киев. Тогда генералитет СБУ или той же военной разведки после отставки Марчука с должности премьера настолько возмутился этим фактом, что фактически вышел из под контроля Кучмы. По этой причине президент сделал свои ставки на МВД, из-за чего Кравченко в конечном итоге превратился чуть ли не в царя, а милиция в основную силовую структуру государства, осуществляющую свою деятельность вне правового поля. То есть в силовой кулак мафии, который в конце-концов вышел из-под контроля и самого Кучмы. Но можно ли это назвать полной победой режима? Естественно нет. Ведь был «кассетный скандал», затем несколько акций «За Украину без Кучмы», что стало возможным больше из-за существования в государстве оппозиции Кучме в отдельных кабинетах спецслужб, а не среди политической элиты. Отсюда вывод — вопрос победы на выборах президента будет решаться не на избирательных участках, и не на площадях, куда выведет народ политическая оппозиция, а прежде всего в узком кругу, где главные места займут генералы спецслужб, армии и милиции. И решаться путем приведения аргументов по поводу того, у кого больше штыков да чей спецназ более профессиональный. Этим как раз и поясняется поступившее предложение, учитывая, что я должен написать заявление по поводу силового захвата власти с указанием лиц, которые собираются этот захват осуществить. А что это за лица? Отнюдь не Бакуменко или члены его партийной организации, о чем этот мужик сказал чуть ли не открыто. Его интересуют фамилии из руководства СБУ, которые мне могут быть известны. При этом ему было вообще по барабану, на кого я ткну пальцем. Возникает вопрос — почему? Вариант первый — им известно, что отдельные руководители спецслужб на стороне оппозиции, из-за чего любая фамилия в моем заявлении позволяет принимать меры по ликвидации проблемы еще задолго до ее возникновения. Вариант второй — им важен прецедент, позволяющий сорвать выборы. А почему бы и нет? Написал что-то я. Затем пятый, десятый и так до вывода — в государстве готовится силовой захват власти без учета того, кто за ним стоит. Вполне может быть. Но здесь возникает вопрос – как в таком случае режим избежит силового столкновения со своими противниками с генеральскими погонами? Вообщем, полнейшим дурдом, с которым мне сейчас не разобраться. Поэтому надо сосредоточиться на главном — что делать? Как выжить, учитывая, что с этим сейчас действительно возникает проблема. С одной стороны, враг, который подобных разоблачений не прощает. С другой — логика моего посетителя, по поводу того, что мое убийство будет выгодно прежде всего оппозиции. Здесь самое страшное, что он прав. Прав в том, что все, о чем он говорил, может действительно иметь место. Как и прав в другом. В том, что вся эта история с изданием книги действительно похожа на подставу. Поди знай, что там за планы у того же Гриши Омельченко, который, как и подобает полковнику спецслужб, имеет профессиональную привычку списывать людей на решение проблем государственной необходимости. Хотя в это просто не хочется верить. Может это я поддался осуществленному только что психологическому воздействию, из-за чего и зациклился на подобном выводе? Может. А может, и не может. Может, так оно и сеть, что ситуацию усугубляет до максимума. И снова этот проклятый извечный вопрос русской демократии – что делать? Теперь понятны причины его возникновения. Русские революционеры еще в девятнадцатом веке вот так вот бегали по камере, понимая, что завтра эта беготня может закончиться на виселице, из-за чего и ломали голову над этим «что делать?». А нам вдалбливали в голову, что за этим скрывались чьи-то мучительные размышления по поводу будущего России».
Я остановился у зарешеченного окна камеры и тупо уставился на дохлых мух, валявшихся между рамами. В этот момент мою голову посетила довольно таки интересная мысль, вследствие чего я торопливо подошел к двери и как можно сильнее постучал:
— Дежурный!
Через пару минут дверное окошко для подачи в камеру пищи отворилось, после чего я увидел вопросительный взгляд молодого прапорщика.
— Слушай, мне тут надо пару заявлений написать, а бумаги вообще нет, — заискивающе промямлил я в «кормушку».
Прапорщик, не говоря ни слова, куда-то отошел, а через какое-то время протянул мне довольно таки объемистую пачку писчей бумаги.
«Значит, ждал он моей просьбы, — мысленно оценил я такую любезность, подходя с пачкой бумаги к столу. — Поэтому удовлетворим просьбу моего нового друга и напишем заявление, позволяющее мне попасть в камеру не к обычным уркам, а к государственным преступникам. То есть, камеру контролируемую СБУ».
Эта идея написать заявление в СБУ пришла мне в голову внезапно, но имела более или менее логическое обоснование.
«Мой гость был полностью прав, утверждая, что для перевода в контролируемую камеру нужно что-то собой представлять, — продолжал я оценивать эту идею, устраиваясь за неудобный железный камерный стол. — Например, особо ценного свидетеля совершенного против национальной безопасности государства преступления. Теперь, допустим, что определенная часть руководства СБУ представляет собой скрытую оппозицию режиму. Оснований для такого вывода больше, чем достаточно. Далее предположим, что особо умные профессионалы служат у нас не только президенту Кучме, но и безопасности государства. А значит, эти профессионалы могут точно также просчитать ситуацию, что в СИЗО меня всунули с единственной целью — грохнуть. Грохнуть, а потом утверждать о том, что мое убийство было спланировано оппозицией, как политическая провокация в ходе избирательной кампании. Ведь подобные обвинения в провокационной деятельности оппозиции с намеком на причастность к этому спецслужб уже были. И впервые прозвучали вскоре после убийства Гонгадзе. А теперь представим, как будут развиваться события после того, как я подам заявление о готовящемся в Украине силовом захвате власти, указав в нем, что я стал жертвой провокационной деятельности оппозиции. Да меня разорвут на части в первую ночь пребывания в камере, а затем, на основании поданного мной заявления, обвинят в этом оппозицию и спецслужбы, убив таким образом сразу двух зайцев. Заяц первый — уничтожат меня, как свидетеля совершения целого ряда преступлений, действительно представляющих угрозу национальной безопасности Украины. Заяц второй — используют это для обвинения людей, имеющих цель уничтожить мафию, скрыв, таким образом, и обнаруженные мной преступления, и моих убийц. Вот тебе и объяснение визита ко мне столь важной персоны в столь ранний час. Молодцы, гениально придумали, — улыбнулся я, беря авторучку. — Одна проблема, шанса вам такого, ребята, я не предоставлю. Осталось надеяться, что о подобной хохме догадаются мои потенциальные союзники из СБУ. А если догадаются, то попытаются сломать этот план, взяв меня под свою опеку, и, разместив в камеру, контролируемую спецслужбами. А для того, чтобы у них появились для этого основания, воспользуемся сделанной подсказкой и напишем очень интересное заявление».
После этого вывода я задумался, а затем торопливо написал заявление по факту уничтожения Малиновского машиностроительного завода, где испытывались танки.
Закончив писать, я встал из-за стола и снова начал ходить по камере. Мои мозги все больше заполнялись крамольными мыслями, оценивающими маразматичность существующего положения в Украине. А душа прямо-таки переполнялась внутренним протестом. Поэтому через какое-то время своей прогулки я вновь уселся за стол и накатал еще одно заявление, в котором открыто высказал уверенность в том, что мой арест считаю не только формой преследования за публицистическую деятельность, но опять таки попытками сокрытия преступлений, причиняющих ущерб национальной безопасности государства.
«Вот так вот, — довольно улыбнулся я, закончив писать, после чего отдал заявления дежурному.
Буквально через час после этого дверь камеры широко распахнулась, и дежурный подчеркнуто зло выкрикнул:
— На выход с вещами.
«Значит, я был прав, — размышлял я, собирая вещи. — Я угадал, что в нашем государстве не все так просто, из-за чего они, прочитав мои заявления, и, не получив ожидаемого результата, решили срочно направить меня в СИЗО. Почему так срочно? Да по одной простой причине — рассчитывают на то, что эсбэушники не успеют на них прореагировать. Поэтому нужно готовиться к самому худшему».
Тем не менее сразу после прибытия в СИЗО, я убедился в правильности своего поступка. Еще в коридоре меня выдернули из шеренги привезенных подследственных и отвели в отдельный «боксик». «Боксиком» в тюрьме называли небольшую камеру, куда размещали подследственных для ожидания их распределения в камеры. Поэтому такие «боксики» напоминали заплеванные душегубки, напичканные привезенными подследственными или осужденными, где, как правило, происходили самые различные ужасы тюремного бытия. Оказавшись без должного надзора в общей куче, и понимая, что очередных встреч с присутствующими в «боксике» может и не быть, более опытные арестанты просто «казачили» новичков, отбирая под разными предлогами у них продукты питания, сигареты или одежду. Иногда, правда, «боксик» использовался и для более серьезных целей. Здесь могли «опустить», избить, покалечить и даже убить, что являлось следствием или хорошо продуманных оперативных разработок, или разборок между тюремными да лагерными авторитетами. Я же оказался в «боксике» совсем один, что позволяло надеяться на то, что мои заявления все же сыграли определенную роль в моей будущей судьбе. Насколько это было действительно так, я убедился чуть позже.
Спустя двух часов нервного хождения по этой небольшой камере, ее дверь с лязгом отворилась, после чего дежурный контролер повел меня к административному зданию СИЗО. Здесь он завел меня на второй этаж и остановил у двери начальника опречасти.
«Подполковник Мосейчук Ю. А.», прочел я надпись на двери кабинета, после чего попытался угадать, что меня ожидает за этой дверью.
Через несколько минут меня ввели в кабинет, где кроме самого Мосейчука, которым я определил человека в форме подполковника внутренней службы, находилось еще двое людей в штатском. Сам Мосейчук представлял собой среднего роста мужчину, возрастом где-то под пятьдесят, с острым, колючим и тут же хитроватым взглядом, что позволяло рассмотреть в нем профессионала. Штатскими были двое молодых парней, один из которых выглядел простаком, другой, подчеркнуто интеллигентным сотрудником.
— Вот, посмотрите на него, не киношный, а вполне реальный «крот», — с явно выраженной иронией проговорил Мосейчук, оценивая мою неловкость от такого знакомства.
К чему это было сказано, я так и не понял в виду того, что приготовленную речь подполковника прервал один из штатских:
— Мы представляем здесь службу безопасности Украины. В ИВС вы написали несколько заявлений на имя начальника УСБУ в Харьковской области, с чем нам поручено разобраться. Вы готовы дать по этому поводу дополнительные пояснения?
— Да, — стараясь сохранять спокойствие, ответил я.
— Тогда присаживайтесь к столу и опишите указанные вами факты в более подробной форме.
Мосейчук кивнул в сторону стоящего рядом с его столом стула, после чего я уселся и принялся за работу.
— Не спешите, времени у вас предостаточно, — проговорил другой эсбэушник, заметив мою торопливость, после чего предложил Мосейчуку выйти для каких-то консультаций.
Через какое-то время они возвратились. А, дождавшись окончания моей работы, ушли. Меня же снова отвели в «боксик», где я почувствовал в себе прилив решительности и желание сражаться дальше.
«Кажется, мне удалось угадать направление развития событий, — мысленно оценивал я ситуацию, быстро ходя от стены к стене этой небольшой камеры. – Хотя расслабляться даже после этого не стоит».
После часа такой прогулки меня одолела усталость и чувство голода. В ИВС позавтракать я не смог в виду задушевной беседы с моим странным гостем. Сейчас уже было где-то ближе к полудню. Присев на небольшую скамейку, я попытался сосредоточиться на встрече с будущими сокамерниками: «Если мой план удался, то скоро я смогу перекусить и расслабиться. А если нет? Если я в чем-то ошибаюсь и этот визит эсбэушников всего лишь формальное реагирование на поступившее заявление? Тогда будут проблемы».
От этой мысли желание есть тут же исчезло, и я вновь зашагал по «боксику».
Так прошло еще несколько часов, за которые я успел выкурить все имеющиеся у меня сигареты. Затем прошел еще один час. И еще. На улице начинало темнеть, что я обнаружил, взглянув на решетку камерного окошка.
«Странно, — заныло в мозгах. — По идее меня должны были давно перевести в камеру. Значит, что-то происходит и скорее всего не в мою пользу».
Ноги от ходьбы по камере налились свинцом, из-за чего я вновь присел на скамейку. Так прошло еще несколько часов. За камерным окном спустилась ночь. В коридоре «шныри» начали уборку. Беспокойство внутри меня нарастало все больше.
«Кажется, я проиграл, — все настойчивее стучало в мозгах. — Из других «боксиков» всех дано уже расбросали по камерам. Меня до сих пор держат. А значит… А значит, надо полагать меня готовят в «пресс-хату», куда как правило забрасывают ночью, после изнурительного ожидания в течение всего дня «на боксике», что облегчает процесс выбивания показаний. И что делать в такой ситуации?».
Я встал со скамейки и вновь заходил по камере. В голове все больше нарастал какой-то шум, внутри подташнивало.
«То ли от голода, то ли от страха», — пытался я разобраться в этой неприятной тошноте. А затем уловил себя на мысли, что даже не представляю, что делать, если после захода в камеру меня тут же начнут мордовать какие-нибудь уроды.
«Сопротивляться? — задал я сам себе вопрос. — Каким образом? Зубами вцепиться в глотку? Это еще успеть нужно. Могут с лету сбить с ног, а дальше делать с тобой все что угодно. Например, подвесить на нару и всунуть в рот кипятильник».
От этой мысли мне стало не по себе, из-за чего я стал водить глазами по камере в поисках хоть какого-нибудь орудия защиты.
«Так, стоп, — попытался я взять себя в руки. — Это начинается паника, которая в данной ситуации очень опасна. Нужно успокоиться и вспомнить, чему тебя учили еще с десяток лет назад, когда готовили для серьезной работы в любых условиях. А учили в любой ситуации сохранять спокойствие и тут же самым изощренным способам защиты. Ведь со мной работать будут всего лишь живые люди, а не роботы-убийцы. А значит бороться с ними вполне возможно, зная их человеческие слабости. Поэтому, думаем. Во-первых, постараться сломать их духовно, для чего у меня есть все основания. Любой преступник, какой бы наглостью он не обладал, на уровне подсознания чувствует свою вину перед обществом и законами людскими, что и позволяет его загонять в угол. Если такой вины ты не чувствуешь, ты получаешь преимущество. А если ты понимаешь, что попал сюда в результате объявленной войны системе, получаешь не преимущество, а превосходство. Поэтому, нужно сосредоточиться на единственной мысли – я прав. И с каким бы пренебрежением на тебя не смотрели все эти следователи да прапорщики контролеры, я попал сюда после написания книги о мафии, а не в результате нелепого обвинения. Я написал книгу и был арестован, поэтому я – прав. Но это, естественно, не оградит меня от возможного насилия на все сто процентов. Отсюда следует, во-вторых — избежать роли беззащитной жертвы. Жертва, а тем более беззащитная, возбуждает агрессию нападающих и делает их более жестокими через выделение гормонов агрессии. Остановить этот процесс непросто, но тем не менее возможно. Например, видом крови нападающих. Их кровью и болью, которые остудят изначальную агрессию и тут же превратят циничное нападение с их стороны в поединок, а не расправу. Ведь они же всего лишь люди, и точно также, а может даже больше других, боятся смерти. Значит, нужно попытаться защищаться. Каким бы более сильным не был враг, нужно найти возможность избежать первого удара и нанести удар свой. Например, хотя бы одному вспороть брюхо. Но, как? Точнее, чем?».
Я еще раз осмотрел «боксик» и остановил свой взгляд на «параше», обложенной грязным кафелем. При этом я обратил внимание на небольшие куски кирпича, выпавшие в некоторых местах из углов стен, что тут же подтолкнуло к действию. Я взял один из кусков и с силой ударил по выступавшей неровности кафельной плитки. Появилась трещина. Ударил еще раз и получил желаемое – острый как бритва кусочек кафеля.
«Отлично, — оценил я результат своего эксперимента. — Меня уже два раза «шмонали», поэтому заточку можно положить просто в карман куртки».
После этого я подошел к камерному окошку и увидел сквозь его маленькие квадратики кусочек неба, засыпанного звездами. Их свет падал на землю каким-то единым потоком, как бы утверждая людям, что тьма бессильна перед Всевышним даже ночью. В этот момент я почувствовал какое-то душевное успокоение, а в голове появились строки из Библии: «Кто ты, что боишься человека, который умирает и сына человеческого, который, как трава. И забываешь Господа, Творца своего, распростершего небеса и основавшего землю; и непрестанно, всякий день страшишься ярости притеснителя, как бы он готов был истребить? Скоро освобожден будет пленный, и не умрет в яме».
После этой мысли я попытался всмотреться в свет звезд еще глубже и почти услышал: «Не бойся, ибо Я искупил тебя, назвал тебя по имени твоему; ты — Мой. Будешь ли переходить через воды, Я с тобою, — через реки ли, они не потопят тебя; пойдешь ли через огонь, не обожжешься, и пламя не опалит тебя».
Я вынул из кармана куртки свое оружие в виде острого кусочка кафельной плитки, иронично ухмыльнулся и бросил его в угол. В это время дверь «боксика» лязгнула, от чего по моей коже пробежали мурашки, и я услышал ожидаемое:
— На выход!
А через минуту я шел впереди прапорщика-контролера по двору тюрьмы, заложив руки за спину, и, твердя про себя слова из Библии: «Если я пойду и долиной смертной тени, не убоюсь зла, потому что Ты со мною».
— Принимай в пять три, — сказал подошедшему к нам контролеру, сопровождавший меня прапорщик после того, как мы поднялись на третий этаж тюремного корпуса.
Пройдя несколько метров по длиннющему коридору, мы остановились у двери камеры с номером 653. Сухой, какой-то моторошный лязг замков и дверь настежь отворилась. Я переступил порог камеры и оказался в пространстве, заполненном тусклым светом ночного светильника. Сквозь этот полумрак на меня смотрело несколько десятков глаз обитателей этой полутьмы.
— Привет, пацаны, — как можно увереннее сказал я и прошел к лавке, прикрепленной болтами у длинного стола.
В голове в это время потоком шли мысли, наполовину укомплектованные лекциями курса спецподготовки по внедрению в криминальную среду.
«Нападения сразу не произошло, что уже дает какие-то преимущества, — лихорадочно долбило мои мозги. — Этим нужно сразу воспользоваться. Поэтому далее, уверенность. Максимум уверенности и тут же ореол таинственности, намек на связи с сильными мира сего, как со стороны власти, так и со стороны криминалитета. Ну что же, вперед, как говорится, поехали».
Остановившись у края стола, я демонстративно всунул руки в карманы брюк и цинично осмотрел камеру. Четыре на пять метров, длинный стол у одной стены. Закрытая кирпичной кладкой «параша» — у другой. Посередине три ряда трехъярусных нар, на которых висели, сидели, лежали больше двадцати подследственных. Все они внимательно смотрели на меня в ожидании моих следующих действий, позволяющих хоть в какой-то степени определить, что я собой представляю.
— М-да, мрак, — достаточно громко проговорил я, подводя итог увиденному. — Хотя по сравнению с началом девяностых, почти евроремонт.
— Здорова, — не протягивая руки сквозь зубы проговорил подошедший амбал, одетый в модные шорты и черную футболку, выделявшую его массивную и широкую грудь. — «Плавал» уже?
— Да было, — спокойно ответил я, и, не ожидая приглашения, присел на край лавки.
— А где «чалился»? — поинтересовался еще один подошедший крепыш.
— На восемнадцатой семерку «отторбачил». В девяносто первом «откинулся», — ответил я, искоса поглядывая, как с нар начинают спускаться еще несколько человек.
А, заметив оживление собирающихся вокруг меня подследственных, решил взять инициативу в свои руки:
— Ну че, для порядка рассказать как сидел и с кем «хавал»? Нормально сидел, а «хавал» с уважаемыми людьми.
— С кем? — прозвучало со стороны.
Не поворачивая головы, я назвал несколько кличек и фамилий лагерных авторитетов восемнадцатой зоны, которые во времена первой волны перестройки наводили жуть не только на весь Харьков, но и другие города Союза, считаясь не то что криминальными авторитетами, а звездами советского рэкета. С этими парнями я действительно был хорошо знаком и поддерживал в лагере определенные хитрые отношения, позволяющие мне быть на плаву, не принадлежа к какому-то определенному клану. По этой причине я без труда назвал их имена и другие характерные признаки, полностью доказывающие реальность, а не надуманность нашего знакомства.
— Так что с «прошлым», пацаны, у меня все впорядке, — подытожил я свой рассказ, отметив про себя, что он произвел на присутствующих во время знакомства впечатление.
— Чифир пьешь? — почти дружелюбно поинтересовался один из подследственных.
— Давай, — ответил я, пытаясь понять, что собой представляет эта камера.
К этому времени камерный «шнырь» заварил чифир, кружку которого мы запустили по кругу севших вокруг нас на корточках подследственных, как видно, представлявших собой камерную элиту. А через какое-то время ничего не значащей болтовни, я решил уточнить свое положение:
— Ну а как вы в «хате живете»? Что «за постанова», чтоб я «боков не напорол»?
— Да сейчас придет Ерема и расскажет, — ответил за присутствовавших Кабан и принялся рассказывать очередной прикол из своего преступного бытия.
В это время раздался противный лязг дверных замков, после чего в камеру вошел длинный и худющий подследственный, который и оказался этим Еремой. Его появление произвело определенный эффект, в результате чего пившие с нами чай арестанты стали расползаться по нарам.
— Здоров, — протянул мне руку Ерема. — Ну что, пошли «побазарим».
Я прошел за Еремой в угол камеры и присел на нару, расположенную у окна. В «купе», которым называют в камере расположенные напротив друг друга нары, на тумбочке стоял телевизор, было тщательно убрано и отличалось от остальной камеры определенным комфортом.
— Так, Саня, меня только что дергал опер, из-за чего наше знакомство можно сказать состоялось. Единственное, что уточню — я «руль» «хаты».
А, заметив мое недоумение, Ерема тут же разъяснил:
— Тюряжка сейчас отличается от девяностых. В каждой камере есть «руль», то есть, смотрящий за порядком. Вся «хата» делится «по семьям». Я, Кабан, вон Игорек спит — это первая семья. Дальше идет семья вторая, третья и так до чертей. «Петухов» в «хате» нет, «хата» чистая. На счет «понятий» сразу говорю, у нас свои «понятия». У каждого в нашей «хате» по две-три отсидки, из-за чего весь этот воровской бред мы давно пережевали и выплюнули. Поэтому с «мусорами» нам здороваться за руку «не в падлу», зато нашу «хату» не «шмонают» и не «прессуют». Вот так и живем. Что касается тебя, мне Иванюк, наш опер, вкратце рассказал.
После этих слов Ерема лукаво улыбнулся, ожидая моей реакции. Слушая Ерему, я упорно анализировал ситуацию и никак не мог прийти к какому-нибудь выводу. «Пресс-хатой» эту камеру назвать было трудно, подчеркнутое отрицание «воровских» традиций позволяло надеяться, что «по-понятиям» со мной здесь разбираться тоже не будут. В тоже время было абсолютно понятно, что камера полностью «красная». То есть, сотрудничающая с администрацией и готовая за вольготное житие исполнить любое указание оперчасти.
«Пока, как видно, этих указаний не последовало, — думал я, поглядывая на Ерему. — Но это только пока. Что будет завтра — непонятно. Поэтому необходимо этого клоуна сразу придавить.
— Понятно, Серега, — прореагировал я на рассказ Еремы. – Раз ты не стал валять пере до мной «ваньку», тогда давай дальше в открытую. Я не знаю, что там тебе рассказал обо мне, как ты говоришь, Иванюк да и расспрашивать об этом не буду. Мне это вообще не интересно. Одно скажу — «закрыли» меня после издания книги «Мафия в Украине». Насколько это серьезная «бадяга», можешь представить из того, что эту книгу я издал еще в 2003 году, после чего и разгорелся весь этот сыр-бор, что сейчас закончилось моим арестом. А теперь подумай, как можно было издать в Украине книгу, в которой руководство этой Украины тянется в хвост и гриву?
Ерема сдвинул недоуменно глаза, выдав таким образом, что не понимает о чем идет речь.
— А издать такую бомбу можно было только в единственном случае, — продолжил я свой политический ликбез. — Если за твоей спиной стоят дядьки, для которых даже президент Кучма является всего лишь человеком, а не Богом, как это считают лохи. Я так понял, Серега, что ты в этом дерьме варишься не один год, и думаю, понимаешь, насколько у нас все кем-то контролируется. Ты понял, о чем я говорю?
— Да «базара» нет, Саня, — подчеркнуто важно произнес Ерема, довольный тем, что с ним разговаривают на столь серьезные темы.
— Ну, вот и ладушки, — продолжил я наступление. — Другими словами, Серега. Сам понимаешь, что я не один. А главное, что я с этими серьезными дядьками работаю в одной упряжке. Что касается ареста, так здесь все очень просто — начались выборы, из-за чего наши противники поперли по беспределу. Но это не значит, что мы проиграли. Чем закончатся эти выборы, время покажет. Сейчас идет их подготовка, что больше похоже на войну, в ходе которой я попал в плен. Понятное дело, в такой ситуации я допускаю, что в СИЗО мне могут постараться устроить ад, а то и вообще разорвать на части. Я не буду говорить, что это сделают в твоей «хате», хотя и допускаю это.
После этих слов Ерема попытался сделать недоуменный вид и что-то сказать по поводу того, что это невозможно.
— Ладно, Серега, проехали эту тему, — остановил я готовящуюся тираду дружелюбия. — В этой жизни все бывает, но я полностью понимаю, что в данной ситуации от тебя здесь мало чего зависит. Поэтому давай договоримся так. В случае каких-то «непоняток», организованных «мусорами», ты мне сразу говори. Я имею ввиду, что они будут требовать от тебя, ну и так далее. А дальше мы вместе обсудим, как поступить в той или иной ситуации, чтобы и тебя не подставлять, и мне худого не сделать. Теперь, что касается смысла наших хитрых отношений. Я тебе уже сказал, что я не сам. Поверь мне, в этом деле с нашей стороны принимают участие такие люди, что просто караул. Если кого-то захотят убрать, уберут не то, что на свободе, но даже в самой контролируемой камере. Но если кому-то нужно помочь, помогут. Помогут и с приговором на суде, и с обустройством на зоне, и в решении любых непоняток. Притом не важно, проиграют они эти выборы или выиграют. Вот такие вот дела, брат. А там, решай сам, как поступить.
— А че тут думать, Саня! — дружелюбно возмутился Ерема. — Че я тупой, что ли. Нафиг мне какая-то лишняя головная боль, тем более из-за политики. Так что считай, договорились.
После столь откровенного разговора Ерема устроил меня на довольно таки удобной наре, согнав с нее другого арестанта. А на следующий день я занял в камере определенное привилегированное положение.
Тем не менее расслабляться было еще рано. Во-первых, говоря Ереме о каких-то связях с самыми серьезными людьми естественно я блефовал. Я был сам, не имея при этом не то, что какой-то поддержки со стороны сильных мира сего, но даже адвоката, что рано или поздно будет выявлено. Во-вторых, все это происходило в камере, напичканной неоднократно судимыми уголовниками, для которых любая договоренность считается законом до определенного времени. А вот интриги из-за места под тюремным солнцем, обычным явлением. Насколько мои сокамерники представляли собой именно такой контингент, говорило их богатое криминальное прошлое. Пообщавшись с ними в последующие несколько дней, я без особого труда установил следующее.
Семья первая. Так сказать, «руль» — Ерема. Подследственный Сергей Еременко, неоднократно судим, арестован за торговлю наркотиками в составе организованной преступной группы, являлся одним из учеников харьковского криминального авторитета по кличке Часик, имел криминальные связи в Крыму и других городах Украины, наркоман со стажем.
Правая рука Еремы в камере — Кабан. Подследственный Геннадий Бовдур, неоднократно судим за совершение преступлений, связанных с разбоями и нанесение телесных повреждений, арестован за совершение разбойного нападения в составе организованной преступной группы. Поддерживал криминальные связи с рядом лидеров криминалитета Харькова, включая сюда отдельных криминальных авторитетов, наркоман со стажем.
Еще один «семейник» Еремы по камере — подследственный Игорь Кулиш, неоднократно судим за совершение преступлений, связанных с разбойными нападениями и вымогательствами, арестован за совершение разбойного нападения в составе организованной преступной группы, подозревался в совершении ряда других преступлений, включая сюда заказное убийство, мастер спорта по боксу.
А плюс ко всему еще двадцать три подследственных, точно так же неоднократно судимых. Точно так же проведших в зонах не одну пятилетку, основное количество из которых были наркоманами, отдельные с неадекватной психикой, четверо, арестованных за совершенные убийства, пятеро за нанесение тяжких телесных повреждений, остальные за другие тяжкие преступления. И все это в камере на двадцать мест, с недостатком питания и воздуха, что просто вынуждало бороться за выживание. И все это с покалеченной психикой. Покалеченной не только годами сроков, но и употреблением наркотиков, с вытекающей из этого неадекватной реакцией на самое обычное слово или просто взгляд. Одним словом, банка с пауками, готовыми в любой момент сожрать друг друга, после чего говорить о каких-то договоренностях, надеясь на их соблюдение, просто не приходилось.
И вот что удивляло в данной ситуации больше всего. Как мне рассказали сокамерники, не все камеры Харьковской тюрьмы представляли собой аналогичное скопление зла. Оказывается в СИЗО, кроме всего прочего, был элитный пятый корпус, где содержались как правило лица, совершившие экономические преступления или проворовавшиеся чиновники. Более того, даже в нашем шестом корпусе были точно такие же камеры. А плюс ко всему камеры, где содержался более или менее уравновешенный контингент, который в категорию преступников-профессионалов не попадал.
Тем не менее, я попадаю именно в эту камеру, пусть и «краснючую», но заполненную контингентом явно неблагополучным не только с точки зрения соблюдения законности, но и просто нормального человеческого состояния. И все это после непосредственного участия в оперативной работе спецслужб, в ходе которой меня не раз подставляли, после чего говорить о секретности этой работы даже не приходилось. И все это после выпуска журнала «Организованная преступность Харькова», каждый номер которого вызывал бурю возмущения в среде Харьковского криминалитета. А главное, после издания книги об украинской мафии, после которого уничтожить меня грозили не только мои, так сказать, политические противники, но и откровенные урки. И вот теперь, даже после столь явно выраженной угрозы моей безопасности, я попадаю в камеру именно к уголовникам. Не к бизнесменам, не к лицам далеким от понятия преступного образа жизни, а именно к уголовникам, для которых этот образ жизни был нормой.
Случайно?
«Естественно, нет, — размышлял я по этому поводу, оценивая сокамерников. — Отсюда вывод — даже при казалось бы мирном настроении по отношению ко мне этих сокамерников, завтра от них можно ожидать чего угодно, на что этот прикол и был рассчитан. Значит, все мои меры защиты в виде каких-то заявлений в СБУ оказались напрасными. А логика того, что меня не стали рвать на тряпки в первые дни, более чем проста — конфликт с оттяжкой проще списывать на случайную поножовщину, чем и собираются скрыть мое спланированное уничтожение. Поэтому надо готовиться к самому непредвиденному и найти варианты перестраховки. Например, заиметь в камере союзников, попробовать расколоть эту камеру на несколько группировок, с вытекающей из этого возможностью манипулировать конфликтом и тут же избежать положения «один в поле воин».
После такого вывода я стал присматриваться к сокамерникам, подбирая возможных союзников. Надеяться на договоренность с Еремой не приходилось. «Он в любой ситуации займет позицию своих хозяев, которые скорее всего представляют собой моих врагов, думал я по этому поводу. — Понятное дело, с учетом его ушлости, он попытается выглядеть передо мной другом, а если и организует конфликт, то только чужими руками».
Тогда на кого можно опереться? На парня с Луганска, который арестован за воровство и держится особнячком, отрицая правила жизни Харьковской тюрьмы?
На этого можно, учитывая его нескрываемое раздражение Еремой. Но этого мало. Парень он впринципе крепкий, но не настолько, чтобы в случае экстремальной ситуации смог оказать реальную помощь.
«Игорь. Игорь Кулиш, — сосредоточил я свое внимание на одном из семейников Еремы. — Во-первых, он боксер-тяжеловес, который сам может уложить пол камеры. Во-вторых, его отношения с Еремой не так искренни, как это может показаться на первый взгляд. Игорю Ерема просто выгоден из-за того, что легко решает проблемы с обустройства быта. Но если присмотреться к нему поближе, то можно легко определить, что Кулиш Ерему просто ненавидит. Почему? Да потому, что он представляет собой достаточно интересную личность — он нормальный человек. Закоренелый преступник, и в тоже время, нормальный человек».
Оценивая с таких позиций Игоря, я вспомнил, как в своей книге пытался обосновать возможность подобного совмещения. Самый обычный результат криминализации сознания в местах лишения свободы, о чем пытались думать еще министры юстиции российской империи. Но о чем не думали вовсе руководители советского ГУЛАГа, что после революции, с последующим периодом строительства коммунизма, вылилось в целую криминальную драму. При том, драму, развивавшуюся сразу по двум сценариям. Первая представляла собой триллер в виде истории создания криминальной империи «воров в законе».
Вторая, остросюжетный боевик, в основе которого лежало возникновение советской государственной мафии, что для независимой Украины закончилось установлением здесь мафиозного режима.
Наблюдая в течение двух недель за своими сокамерника о «воровской» империи я даже не думал. Абсолютно все они открыто отвергали «жизнь по понятиям», что, с одной стороны, в какой-то степени успокаивало. А вот с другой — заставляло максимально напрягаться. Успокаивало по той причине, что мне удалось избежать с преступниками идеологических разборок, заранее предполагавших в условиях тюремной камеры мой проигрыш. А откровенно пугало тем, что мои сокамерники представляли собой контингент, готовый выполнить любой заказ мафиозного государства, особо не вдаваясь в дискуссии по поводу каких-то взглядов на жизнь.
Контингент же этот представлял собой особо циничных уголовников, для которых понятия морали, чести и совести отсутствовали напрочь. По этой причине советский тоталитарный режим времен ГУЛАГа использовал его в местах лишения свободы для расправы с политическими. А все тот же режим, но уже с явными признаками мафиозного бытия времен тихушного застоя, в более прагматичных целях. Например, для создания целой системы подавления личности, позволяющей деформировать людей в послушных зомби.
Вся эта система начиналась с того, что в годы советского застоя, а затем в условиях видимости демократии времен независимости Украины, украинское общество страдало сразу несколькими социальными заболеваниями. Это и нарушения прав человека, и правовая незащищенность, и целая система подавления личности. Отсюда социальная несправедливость. А главное — условия жизни, непозволяющие человеку добиваться чего-то за счет собственного трудолюбия и способностей. И тут же масса другого негатива, что в целом, характеризовало жизнь украинских граждан единственным образом — маразм. В результате — внутренний протест, который выражался порой в самых извращенных формах. Например, в массовом алкоголизме, о чем впервые открыто заговорили в период горбачевской гласности. Всеобщей моральной деградации, являвшейся результатом апатии к происходящему и разочарованности в существующих реалиях. Как следствие из этого, постепенное скатывание к какой-то глобальной криминализации, о чем вслух боялись говорить даже в период разрешенной гласности. Но что имело место и в виде преклонения значительной части советских граждан перед криминальными авторитетами да выражалось в цифрах статистики криминализации общества в прямом смысле этого слова. Статистики ужасной, позволяющей определить, что в начале семидесятых каждая пятая советская семья имела члена семьи с судимостью, что к первым годам независимости Украины выросло в куда более значительные цифры.
Почему так?
Да сразу по двум причинам. С одной стороны, внутренний протест, все чаще толкающий людей на совершение преступлений. А вот с другой — стимулирование криминализации общества, как это ни странно звучит, властями. Звучит странно, но объясняется легко, если вспомнить, что собой представляло в обществе СССР, а затем суверенной Украины понятие «судимый».
Во-первых, клеймо, которое вешалось на всю оставшуюся жизнь без разбора того, в результате чего человек совершил преступление, и что он собой представляет. А во-вторых, результат реализации целой государственной программы, поясняющей смысл этого во-первых.
В основе же этой программы было заложено понимание смысла определения «судимый», которое предполагало нечто большее, чем понятие человека однажды нарушившего закон. Нет, в Советском Союзе, а затем в образовавшейся Украине, «судимый» представляло собой ярлык, превращавший человека в бессловесное и бесправное существо. «Судимый» не имел права участвовать в общественно-политической деятельности, занимать какие-то должности в народном хозяйстве, не говоря об органах государственного управления. Но самое главное, пользоваться в обществе уважением и авторитетом, что определялось в норму жизни уже для законопослушных граждан. По этой причине, «судимый» был лишен права голоса не только, как член общества, но даже для защиты собственных прав. И если остальные советские граждане были лишены такого права тайно, то «судимый» вполне официально, из-за чего все его попытки всего лишь намека на то, что он – человек, запросто пресекались окриком – закрой рот, ведь ты судимый.
В то же самое время «судимый» был просто обязан работать на производстве чуть ли не лучше всех, особо не обращая при этом внимания на уровень зарплаты. В быту вести себя более, чем пристойно, доказывая таким образом свое полное смирение. А все это по той причине, что согласно правовых норм самого гуманного в мире Советского государства, из которого образовалась самая демократичная в мире Украина, в случае, если от работы на производстве улынивал обычный гражданин, максимум, что ему угрожало, так это выговор или увольнение. А вот если претензии к выполнению трудовых обязанностей возникали к «судимому», его под любым предлогом могли «осудить» еще раз. Точно так же и в быту. Если прошел по улице, ругаясь матом, пьяный работяга, который возвратившись домой, отдубасил свою жену, его перевоспитывали на собраниях трудовых коллективов. Если же точно такую оплошность допустил «судимый», тут же приговор суда и очередная судимость.
Вот такая вот интересная хохма, за которой скрывалась страшная вещь — в такой ситуации государство представляло собой фабрику, штамповавшую «судимых», что было предусмотрено чуть ли не госпланом. По этой причине в этом государстве оправдательных приговоров судов практически не было, что в Украине расценивается каким-то правовым негативом. Но что в действительности, представляло собой куда более серьезную проблему социального характера.
Логика же такого производства была более чем примитивной — чем больше в обществе «судимых», тем проще обществом управлять. А главное, тем проще общество заставлять бесплатно вкалывать на дядю, учитывая, что лишенный права голоса «судимый», обязан вкалывать на производстве, особо не рассуждая по поводу денег. И как результат — целая система. На свободе социальные условия, заставляющие людей деградировать, что все чаще заканчивалось срывом в виде нарушения закона. В советских зонах отлаженное производство «судимых». То есть, безропотных рабов, приученных за годы отбытия наказания вкалывать, вообще не интересуясь заработной платой и молчать, даже если жрать не дают. Официально — лозунги да речи об очередных победах в строительстве коммунизма, деформировавшиеся со временем в точно такие же победные лозунги о строительстве в независимой Украине правового, демократичного государства. Неофициально — создание государственного мафиозного комплекса, с основой на преступном образе жизни. Результат такого развития — становление тайного в явно-выраженное и очевидное, что вылилось в нормы бытия в условиях установленного в Украине преступно-коррумпированного режима. То есть в незыблемое правило жизни, позволяющее властям жить в условиях надзакония. По этой причине, если в Украине преступление совершал чиновник или сотрудник правоохранительных органов — это в худшем случае называлось недоработкой, максимум грозившей представителю власти, так это снятием с должности. И это даже в том случае, если такой «недоработкой» являлись огромные хищения, а то и убийства с изнасилованием несовершеннолетних. А вот если преступление совершает обычный человек? В таком случае — это преступник, уголовник, которого за совершенный проступок не увольняют с работы, а сажают. Сажают, после чего старательно пытаются сломать психологически, приучив на уровне подсознания расценивать самого себя человеком второго сорта — «судимым».
«По этой причине главной целью наказания человека, совершившего преступление, в годы Советского тоталитарного, а затем украинского мафиозного режимов, является совсем не желание властей перевоспитать заблудшую личность, и даже не попытки оградить законопослушное общество от преступника, — размышлял я о жизни, глядя на решетку тюремного окна. — Целью этой является невероятный правовой парадокс в виде превращения людей в откровенных уродов, с последующим их использованием в определенных целях, далеких от норм цивилизованности. Одних деформируют в послушных рабов, представляющих собой бесплатную рабочую силу. А вот тех, кто обладает личностными или физическими качествами, как и полагается в мафиозном государстве, приобщают к мафиозному бытию, начиная с зоны. И все это по отработанной схеме. Для начала им предлагают стать помощниками администрации учреждений исполнения наказания. Это верх человеческой гадосности, учитывая, что такие помощники выполняют роль держиморд и сексотов одновременно, за чем скрывается целая система незаконных действий, созданная этой администрацией с единственной целью — выбивание денег из осужденных да воровства государственных средств, направленных на обеспечение содержания этих осужденных. После освобождения еще интереснее. Подобная форма сотрудничества с властями в зоне как правило заканчивается приобщением к преступной деятельности. Не всегда правда, а только в случае формирования доверительных отношений да после испытания временем, которое позволяет определить, насколько человек подходит для серьезной работы. Начинается все это с того, что элита из числа бывших помощников администрации вербуется в агентурный состав, вследствие чего такую проверку проходит в форме участия в каких-то оперативных разработках. Все эти оперативные мероприятия естественно проводятся в рамках программ по борьбе с преступностью. Но вот в действительности представляют собой тактические ходы в войнах кланов, созданных не какими-то абстрактными боссами мафии, а конкретными государственными мужами самого различного уровня. Войны же эти развязываются для захвата власти и государственной экономики, что позволяет жить, руководствуясь единственным принципом, сохранившимся в Украине со времен монголо-татарского ига — «один палка, два струна, я хозяин вся страна». То есть, расценивать всю экономику государства своей собственность, что позволяет избегать обвинений в незаконной приватизации и воровстве бюджетных средств. А людей — собственными холопами, что не только нарушение прав человека, но и самое циничное преступление против личности возводит в норму бытия, неподлежащую осуждению. О таких тонкостях украинской жизни агентуре из бывших помощников администрации, вслух естественно никто не говорит. Но не говорит до определенного времени. То есть, до тех пор, пока агент не докажет свою преданность, это — раз. Свою управляемость, это — два. Но самое главное — свои способности выполнять любой приказ. И тут же, даже при полном понимании происходящего не допускать намека на обсуждение всего этого цирка. Все это обязательно заканчивается разрешением участвовать в войне за власть, когда добившемуся доверия агенту, открыто говорят о целях подобной оперативной работы на этот раз без упоминания о борьбе с преступностью. И так, если повезет, до заоблачных высот в виде звания олигарха, за которым стоят создатели этой системы, не желающие светить своего положения «хозяин вся страна», для чего эти олигархи и создаются. А бывает еще круче. Вон Витек Янукович вообще выдвинулся кандидатом на пост президента. «Отторбачил» две «ходки», а теперь гляди и станет главой державы. Случайно? Вряд ли, учитывая его категорию «судимый». Даже не судимый, а «неоднократно судимый», что по нормам нашей жизни человека вообще превращает в изгоя. Тем не менее, Витя такого положения избежал, вследствие чего для начала вступил в партию, что согласно этих норм представляет собой нонсенс. Далее становится руководителем предприятия. А теперь вот кандидатом в президенты, что на этот раз называется нонсесом невероятным. И как это можно понимать? Высшей степенью проявления демократии? Ага, разогнались. Все эти невероятности являются результатом оказанного ему доверия. Наверняка начинал с помощника администрации, демонстрируя свои способности «ставить зеков в стойло». Затем скорее всего продолжил оперативной работой, направленной на вытеснение с Донбасса откровенного криминалитета, разинувшего рот не только на экономику целого региона Украины, но и политику. А закончил вот премьером. Казалось бы, ничего страшного, человек отдал жизнь на благо Отечества. Одна вот только проблема — даже если предположить, что Янукович выбивал криминалитет с Донбасса, выполняя задание властей, то результаты этого выбивания на благо его Отечеству не пошли. Эти результаты в виде огромных сумм денег да самых различных предприятий почему-то оказались в руках клана, интересы которого Янукович представлял, что назвать борьбой с преступностью достаточно тяжело. И только по этой причине оппозиция называет Януковича кандидатом от мафиозного режима, с вытекающими из этого выводами. Очень интересными выводами, с последующим ответом на вопрос — это же каким надо было быть конченым и сколько людей покалечить, чтобы при существующей системе добиться такого положения? И думай после такого ответа, что ожидает Украину в случае победы Януковича на выборах».
После столь интересного заключения, я искоса взглянул на Ерему, игравшего на своих нарах в нарды с Игорем.
«Этот представляет собой более низкую ступень системы, — затошнило в моей голове далее. — Это типичный помощник администрации примитивного характера. Во время первого срока, так сказать, помогал администрации выполнять производственный план да следить за порядком, за чем скрывается самое банальное выбивало денег из других зеков. Выбивалово с использованием любого повода: за досрочное освобождение, за нару под окном, за дополнительную передачу. Одним словом, типичный помощник администрации в виде завхоза, не отличающегося особым умом, но имеющим в своей душе неискоренимую тягу к насилию да патологическую склонность к совершению преступлений. Таким после освобождения не предлагают перспективы, позволяющие взлететь выше крыши. У таких перспективы другого порядка — предложение продолжить заниматься гадостями на этот раз на свободе, но только не самостоятельно, а под чьей-то «крышей». То есть, совершать преступления или по заказу «крыши», или самостоятельно, выплачивая этой «крыше» долю. Ерема вот наркотой торговал. А сел только лишь по той причине, что его милицейская «крыша», поссорившись за сферы влияния в наркобизнесе с другой точно такой же «крышей», потерпела поражение. Это естественно у нас назвали очередной победой в борьбе с наркомафией, в результате чего Ерема и сел. Но сидеть ему будет более, чем комфортно. Ведь все эти «крыши» ломать устоявшуюся систему не станут, из-за чего убранных с преступного олимпа конкурентов не уничтожают, а всего лишь устраняют. Иначе, поди заставь этих Ерем после освобождения вновь торговать наркотой. Поэтому он и сидит царем в этой камере, а, попав на зону, вновь пополнит ряды помощников администрации, с вытекающим из этого комфортом. Что касается Игоря, то здесь все намного сложнее. В зоне он помощником администрации не стал, но в тоже время скорее всего входил в клан таких помощников в виде особо приближенного. Таких бойцов как он в зонах без внимания не оставляют. Поэтому скорее всего Игорь был боевиком, обеспечивающим безопасность и преступную деятельность таких помощников так сказать «снизу». Нравилось ему это или нет, можно легко определить, проанализировав его дальнейшую жизнь. Здесь нужно начинать с того, что занялся преступной деятельностью Игорь во времена перестройки, когда рэкетиром у нас быть было просто престижно. С учетом того, что он был не плохим боксером, его втянули в «бригаду», что он расценивает сейчас ошибкой молодости. Вобщем, самая банальная история, корни которой прячутся в нашей смешной жизни. А затем, как и полагается по нормам этой жизни — срок. Далее по известной формуле приобщение к системе, в результате чего Игорь стал ее винтиком. Не помощником администрации, с вытекающими из этого перспективами, а именно винтиком, что доказывается очень просто. После освобождения, Кулиш настолько возненавидел эту систему, что решил «переть по бездорожью». То есть заняться преступной деятельностью независимо от системы, а сам по себе, что в его глазах выглядело возможностью остаться личностью, которую не сломали. Но что естественно закончилось его вторым арестом. Вот здесь-то он не выдержал и объявил системе открытую войну».
Я вспомнил рассказы Игоря о том, как его мордовали сразу после прибытия в сотую колонию строгого режима, куда он попал после совершения второго преступления.
«Ведь почему мордовали? — продолжил я свои размышления. — Совсем не из-за того, чтобы заставить соблюдать режим содержания, а по той простой причине, что он попытался выпасть из мафиозной обоймы. То есть отказался быть помощником администрации или охранником этих помощников. И при чем здесь режим содержания, учитывая, что этим помощникам с их боевикам этот режим вообще до одного места. Работая на администрацию, они пользуются всеми жизненными благами даже в местах лишения свободы. То есть не только долго спят да вкусно жрут, но при желании бухают, употребляют наркотики. И даже пользуются услугами проституток, которых в одной из зон Украины заводили своим подопечным сотрудники режимной части. Одно только условие — «помогай» выбивать бабло да заставляй безропотно соблюдать режим остальных, что требует максимум цинизма и жестокости по отношению к окружающим. И тут на тебе — Игорек, прибыв на «сотку», и как видно, не желая полностью превратиться в скотину, решил жить особнячком. То есть, ни кому, ни в чем не помогать, а решать собственные проблемы за счет своих мозгов да определенного криминального авторитета. Естественно это тут же расценили бунтом на корабле, заслуживающим самого жестокого подавления. И дело здесь было совсем не в том, что Игорь пытался облегчить свою жизнь какими-то своими методами, что очень часто не вписывалось в рамки официального режима. Дело здесь было намного сложнее — таким образом создавался прецедент неповиновения, который ломал существующие правила зоновского мафиозного бытия, что доказывается элементарно. Как рассказывал Игорь, после того, как он попытался «соскочить» с режима, его тут же закрыли в ШИЗО, где время от времени дубасили по бокам резиновыми дубинками. Казалось бы, все впорядке, ничего предосудительного — взбунтовавшегося зека поставили на место. Казалось бы, если бы не одно «но». В это же самое время в той же сотой зоне ложили на режим в прямом понимании слова сотни две разных проходимцев, часть которых представляла собой обычных сексотов, другая членов зоновского мафиозного клана. А самое главное, в это же самое время вся эта зоновская мразь не только нарушала режим, но и занималась откровенной преступной деятельностью. Ведь выбивание денег за нару под окном вообще-то называется вымогательством, а жестокое избиение мужика за неповиновение — нанесением телесных повреждений. А плюс ко всему, изготовление ширпотреба да неучтенной продукции, что согласно УК подходит под категорию хищения государственных средств. И прочее, и прочее, и прочее, включая сюда торговлю наркотой, заносимой в зону сотрудниками оперчасти, да заказными разборками, после которых иногда выносят трупы».
Спасло же Игоря от уничтожения тогда то, что кроме отвержения сотрудничества с администрацией сразу после прибытия в зону он отказался присоединиться к уркам, жившим «по понятиям». Поэтому, расценив его поведение какой-то личной шизой, администрация решила оставить его в покое, что было вызвано отнюдь не гуманностью, а чисто прагматичным расчетом. То есть, пониманием того, что Кулиша так просто сломать не удастся. А в случае продолжения «пресса», он может переметнуться к блатным, что с его навыками боксера могло представлять определенную проблему.
«Самое яркое доказательство всех моих выводов, — оценивал я в ходе своих размышлений, этот рассказ Игоря. — Шизой расценили желание человека не участвовать в криминальной жизни зоны, организованной администрацией. О чем тогда можно говорить? И как можно после этого удивляться продолжению его истории?».
А история Игоря после его освобождения была самой банальной для реалий Украины. Освободившись из мест лишения свободы, он решил «завязать» с преступной жизнью и заняться каким-нибудь делом. Но как вскоре выяснилось, человеку с таким криминальным прошлым и умением профессионально дубасить кого-то по голове, такое желание в Украине осуществить достаточно тяжело. Все его попытки устроиться в бизнес каких-то знакомых, закончились ни чем.
— Прикинь, к кому не зайду, везде одно и тоже. То «бабки» нужно выбить из партнера, то «наехать» на конкурента. И все это со стороны людей, которых бандюками у нас не называют, — сокрушался Игорь, рассказывая мне как-то о своей жизни.
А тут еще одна проблема, куда более серьезная. Вскоре после освобождения его вызывают в райотдел, где он стал на учет, и самым наглым образом предлагают возглавить «бригаду» каких-то отморозков. А услышав отказ, тут же заявляют — в таком случае каждый месяц плати взятку, иначе посадим за нарушение надзора.
Добавил: Булыжник
Похожие публикации:
Оставлено комментариев: 0
Информация
Комментировать статьи на сайте возможно только в течении 180 дней со дня публикации.


© 2010-2021 Народная Правда. Все права защищены.
При любом использовании материалов сайта гиперссылка на narodnapravda.org обязательна.